Зимой тут тяжело. Одно хорошо — ездки на дальние буровые по зимнику. Опять же зимник кто прокладывает? Вездеходчики. А проложить его тоже надо с умом. Жалко тундру утюжить вдоль и поперек. Иной раз глянет Василь с вертолета, когда на Майоро из Хатанги летит. Боже ты мой, что ж с землей-то делаем — вся в шрамах. Потом скажут: геологи, мол, прошли. А ведь один раз по тундре пройди — десять лет ничего не растет. Вот и приходится как ни трудно, в один след, чтобы не поранить землю.
Они живут с Геннадием Холкиным в уютном балке. Этот балок Холкин еще с Есея привез. Дружно живут. Жили еще лучше. Зимой как-то Василь подобрал трех волчат. Из соски выкормили. Так и ездили с ним в вездеходе.
Привыкли. Двух подарил друзьям, а Малыш остался. На привязи держал. Потом так ходил, все Василя из рейса встречал. Недавно матерый волк, все в округе ошивался, увел Малыша в тундру. И чего ему, Малышу, недоставало среди людей?
Может, того же, что и самому Василю, когда он уезжает в отпуск к родным, на юг. Отпуск-то северный, он длинный. Погуляет Василь, повидается с друзьями и тянет его в тундру. Черт знает что — южный же он родом-то человек.
Иной раз сидит там у себя на юге и вспомнит: мороз, метель, а надо выезжать на буровую. А тут еще нелады с гусеницей. Он долбает кувалдой из последних сил. Выходит начальник экспедиции Молодченко, Георгий Тимофеевич:
— Дай-ка я.
— Ладно вам.
— Дай, тебе говорю.
И сам начинает махать. Ему-то что, Молодченко — начальник все же. Его-то что, чистого, так сказать, геолога, заставляет тут уродоваться? Наверное, то же, что и того запомнившегося сухонького старика — долганина, голос которого так и стоит до сих пор в ушах: «Вставайте!»
Тут еще вспомнит Василь, как выходит на порог столовой их повар Володя Безруких, и стараясь перекричать пургу, приглашает в который раз:
— Мужики, завтрак стынет. Я ж вам блинов испек.
И так защемит сердце, так потянет на Майоро.
А потом они с Молодченко в теплой столовой едят блины, и начальник экспедиции делится с Василем своими мыслями. Мысли эти важными кажутся Василю оттого, что вот Молодченко посвящает в них его, простого вездеходчика Василя Чупилко. На Таймыре, в этом неоглядном регионе, несколько разрозненных геологических экспедиций. У каждой свое хозяйство, свое направление: одни ищут нефть, другие газ. Не лучше ли создать здесь какое-то управление, которое бы координировало их усилия, и отдача, и польза была бы большей.
Так они сидят и говорят — два геолога. За окном стужа, метель. Впереди трудный тридцатикилометровый путь по тундре. И так не хочется уходить от жаркой печки, от блинов, от разговора с интересным человеком.
А надо. Геологу надо идти вперед.
Великий жар стоит в цехе. Из пышущего жгучим пламенем, раскаленного добела жерла камеры вываливается живая, огнедышащая масса кокса.
Леонтий Мацков — коренастый, в спецовке, в распахнутой на груди рубашке, в оранжевой каске, моложавый и веселый, щурится на огонь из-под очков в темной оправе и говорит стоящему рядом монтажнику из его же бригады Юрию Смирнову:
— Видал, брат, как новенькая!
— Еще бы — год целый вкалывали!
Юрий только что вручал эксплуатационникам символический ключ от четвертой батареи, вот этой самой, которую они реконструировали досрочно. Таких темпов Южный Урал еще не знал. Понаехало журналистов, телевизионщиков. Юрий, еще не остывший от всеобщего внимания, спросил Мацкова:
— Леонтий Васильевич, а какая же следующая?
— Следующая? — переспросил Мацков и вдруг задумался. Следующая? Значит, опять дальняя многомесячная командировка в Липецк, Череповец или там Темир-Тау. Ну если не командировка, так здесь, в Челябе. И тут все одно — денно и нощно до седьмого пота. А когда же жить-то?
Прошлым летом присвоили Леонтию Мацкову Героя. За выдающиеся успехи. Да, прямо так и было сказано в Указе: «За выдающиеся успехи при строительстве и реконструкции коксовых батарей». Как водится, много было душевных поздравлений. Начальство из Москвы поздравляло. А больше — свои: из бригады, из управления. Ну еще писали коллеги-монтажники, с которыми судьба сводила на разных стройках.
Но одно нежданное письмо прямо-таки разбередило душу. «Дорогой Леша! Прочитал Указ, что тебе дали Героя. Поздравляю. Помнишь меня? В 1953 году жили в одной комнате, в общежитии. Нагим Аглямов я. Сейчас работаю на КамАЗе, в тресте Гидромонтаж. Стал заслуженным строителем РСФСР. Звание Героя Соцтруда присвоили. Посылаю старую фотографию. Первый слева в первом ряду — я, второй слева во втором ряду — это ты. Узнаешь?»
Показал письмо жене:
— Ты Аглямова помнишь? В общежитии когда еще я жил в пятьдесят третьем?
— Аглямов? Он еще песни пел жалобные?
— Ну да. И брат твой с нами жил. Ты к нему приходила. Там я и встретил тебя...
— Колей мы его звали?
— Ну да, он вообще-то Нагим. Приударял за тобой.
— Так уж и приударял.
— Ухаживал, чего там. Сейчас вон пишет — Героем стал.
— Да что ты! — обрадованно удивилась жена и тут же добавила: — Я не прогадала. Ты-то ведь тоже. Герой... Да, кто бы мог подумать тогда!
