Славин, которого главный технолог считал богом данным сварщиком, пропадал на слипе дни и ночи. Впрочем, они там все сидели безвылазно: новое дело решалось и какое! Из НИИ приехали специалисты со своим сварщиком. Но присматриваясь к заводским сварщикам, изучая их работу, рассматривая швы, они неожиданно решили, что главный корневой шов будет варить Славин. А корневой шов, сами понимаете, корневой шов: на нем, по сути, все держится.
Ну, была работка! Славин спускался в трюм, как в кабину космического корабля. Все было необычно — герметезирующее устройство, осушка поверхности. Сварку производили, как правило, ночью и под утро, когда на реке меньше движения. Чтоб не было качки, проход судов приостанавливали. Все стихало. Один он, Анатолий Славин, собрав в кулак свою волю, талант и умение, колдовал в трюме, не разгибаясь по многу часов над своим корневым швом. Потом уже после него продолжали сварку другие. Левицкий, на обязанности которого было следить за качеством сварки с помощью рентгена, всякий раз расплывался в улыбке, показывал после смены усталому Славину большой палец: так, мол, держать! Как-то сказал:
— Помнишь, про шов я тебе когда-то говорил? Молодец! Никто бы так не сварил.
Отшумели те звонкие деньки. По новой технологии на воде состыковали еще двенадцать судов. Но первое запало Славину в душу больше всех — корневой шов сварен на совесть. Это был его праздник.
Главный технолог сказал как-то:
— Талант-талантом, а ты, Анатолий, подумай и об учебе.
Славин пошел посоветоваться к Левицкому. Тот сидел, как всегда, зарывшись в какие-то схемы.
— Вот учиться технолог советует.
— Дело хорошее.
— А ты как?
— Я? — Левицкий пожал плечами. — А к чему мне? Главным инженером начальник лаборатории предлагает, но мне-то зачем лишняя обуза. А учиться? Это ж пять лет, четыре раза в неделю. Ой-ей-ей. Я дом новый начал строить, где время взять?..
Он поворошил чертежи на столе и, загораясь, стал рассказывать:
—Я тут одно дело мозгую...
Так они жили. Сварка на плаву, дело, которым они все горели, стала забываться. После реконструкции заводского слипа в ней отпала необходимость. Но метод этот демонстрировался на ВДНХ. Он пошел по стране...
Вскоре другие события нахлынули. Славин поступил на вечернее отделение техникума. Тянул жилы из себя. Не думал, что так тяжело будет. За смену намотаешься, а вечером хочешь — не хочешь — за парту. Тут же назначили его начальником лаборатории. Это уже когда он второй курс закончил.
Левицкий со Славиным бились теперь над автоматом для вертикальной сварки. Но если Славин успевал там и тут — и с лабораторией, и с новым детищем, и с техникумом, у Левицкого — только свое. Надо ли было остаться после работы, сходить в рейд с дружинниками, да, может, просто куда-то на природу вместе со всеми поехать. Левицкий чуть оторвется от дела и баста:
— У меня, мужики, дом. Я дом себе строю.
Ну дом, так дом. Надо же человеку и для себя жить.
Автомат они довели до ума. Его тоже показывали на ВДНХ. И они получили медаль. Левицкий — золотую, Славин — серебряную.
Опять что-то шевельнулось у Славина в груди. Эх, чуть-чуть, мол, не достиг Левицкого.
В начале года Славина позвали в партком.
— Вот, — сказал секретарь, — ВДНХ награждает тебя Дипломом и премией. — И прочитал: «За освоение стыковки и сварки судов на плаву». Премия, знаешь, какая?
— Ну?
— Автомобиль «Москвич».
Славин даже похолодел. Сказал растерянно:
— Так я ж не один был.
— Мы тут все советовались: дирекция, профсоюзы. Тебя представили.
Ну и дела. Пришел в лабораторию, а там — шум.
— Что такое?
Токарь Комаров пояснил:
— Тут Стас такой трам-тарарам поднял! У меня, мол, больше заслуг в освоении новой техники, мне полагается эта премия.
— Но я-то при чем?
— Ты у него спроси.
Заглянул насупленный Левицкий. Славин — к нему:
— Стас, ты что? Вот документы!
Левицкий зыркнул в его сторону:
— Иди ты...
Когда позже Славин был в Москве, в Главке, ему показали телеграмму Левицкого. Он писал, что премию Славину присудили незаконно. У него, Левицкого, заслуг в рационализации больше. Славии стоял и молчал. Телеграмма дрожала у него в руках, в тех самых, которыми он варил свой знаменитый корневой шов.
Станислав Левицкий потерял покой. Дел по горло. Главный инженер лично поручил ему сконструировать тележку. И тут еще обида гложет — ну почему машину Славину, а не ему, Левицкому. Он ходил в партком, в райком. Там говорили — все верно, все справедливо. Он отыскал: ушедшего на пенсию главного технолога. Тот сказал:
— Это точно, что человек ты в технике талантливый и сделал много. Но в данном конкретном случае — премия за сварку на плаву.
Левицкий горячился:
— Но вы-то тоже вон сколько в это дело вложили?
— Правильно, — спокойно соглашался бывший главный технолог. — Но корневой-то шов его, Славина. Помнишь, как он работал? Загляденье. — Загорелое лицо его расправлялось от морщин, и он добавил: — Зря это ты, Стас, зря.
Левицкий уходил вроде бы умиротворенный, а утром вставал, шел на завод и ему казалось, что все думают только об одном: как же это Левицкого с премией обошли? Лучший друг его Юрий Новиков отговаривал:
