Приехали на винпункт. В большой комнате накрыт стол — еда горой, яблоки. Алексей приостановился на пороге. Председатель с усмешкой бросил:
— Не бойся, спаивать не буду. Для других гостей.
Сели за стол друг против друга. Председатель распорядился громко:
— Выйдите все. Дайте поговорить с человеком.
Подперев тяжелым кулаком подбородок, заговорил:
— Вот она, жизнь! Восемнадцать лет тяну лямку председательскую, думаешь, легко? А фронт? Окопы, бомбежки. Через все прошел. И тут не легче, чем на фронте. Не дал лодырю машину — плохой председатель. А люди сейчас вон какие стали: чуть что — в райком, в ЦК. Говорят, грубый председатель. Не грубый, а требовательный!
Алексей прервал его:
— Но давайте, Сергей Иванович, откровенно — вы ж тут, как хозяин, себя ведете. Кого хотите — жалуете; кого хотите — милуете.
— А что я, не хозяин? Вот вино, — он поднял запотелый стакан, —в нем моего больше пота и крови, чем виноградаря, потому что я за все в ответе в колхозе. Это ж понять надо на своей шкуре.
Алексею хотелось есть. Он не брал ничего в рот с самого утра, во рту пересохло. Он взял яблоко.
— Ешь, — усмехнулся председатель, — не бойся, я не скажу потом — ел, мол, ревизор, колхозные яблоки. Я не такой. Я к доброму добрый. Мне обидно только за неблагодарность человеческую.
Он замолчал, Алексей глядел за окно на белесое от зноя небо, на желтое жнивье. Обернулся к председателю и увидел, что тот плачет.
— Но ты, гляди! — председатель сжал кулак так, что побелели пальцы, грохнул по столу.
Алексей глядел на председателя и казалось ему, что не просто Сергей Иванович Коротков сидит против него. Глядит на Алексея прошлое, то, что чуждо ему, с чем он не может примириться никогда, чему он не поверит — ни этим слезам, ни угрозам. В этот миг будто двое они тут на земле, на самой стремнине жизни. И ему, Алексею, надо выдержать во что бы то ни стало.
Коротков вытер глаза рукавом, сказал:
— Какая тебе корысть, Алексей Тимофеевич? Брось к черту акт. Ревизоры, они ведь тоже разные, Тимофеич, бывают...
«Имя-отчество вспомнил», — подумал про себя Алексей, а вслух сказал:
— Нет, председатель.
Коротков стремительно встал, коротко бросил:
— Пошли!
Сели в машину. Кроме них, еще двое знакомых председателя. Ехали проселочной дорогой. Коротков опять стал уговаривать:
— Решим полюбовно...
Алексей молчал. Внезапно председатель обернул к Алексею искаженное яростью лицо, закричал: «Убью!». Алексей успел схватить его за руку, сжал что было силы. Остановились, и Алексей, ни слова ни говоря, вышел из машины...
Утром в колхозной конторе председатель, не глядя на него, сказал:
— Давай акт.
И, не читая, подписал.
Село притихло в ожидании. Что будет дальше?..
Из комитета народного контроля акт передали в прокуратуру. Шло время. Занимаясь непосредственно своими делами в райфо, Алексей не переставал думать о той поездке в колхоз. Несколько раз заходил в комитет народного контроля. Там отвечали:
— Прокуратура разбирается.
Наконец, ему стало известно, что поскольку недостача погашена, фактов хищения не установлено, к тому же Коротков строго наказан в партийном порядке — дело прекратить. Алексей сидел будто оглушенный. Как же так? Он сам убедился, как председатель разворовывал колхозное добро, видел акт, подписанный им самим. Вспомнилось: «Приговор себе подписать?»
Он пошел в райком партии и узнал, что действительно, Короткову объявили выговор, но это было еще до того, как приезжал в колхоз Алексей, и совсем по другому поводу. Выходит, зря все труды Алексеевы. Выходит, выкрутился председатель. А как же люди в селе? Что будут говорить они о нем, Алексее Степакове? А может, все так и оставить. В конце концов он ведь всего-навсего внештатный активист комитета народного контроля. Внештатный. Но как же это он всё так оставит? А совесть, его человеческая? А справедливость?
Он опять пошел в Комитет народного контроля. Это было кстати, потому что как раз из колхоза прислали еще три письма: председатель, мол, берется за старое.
— Что ж это, — недоумевает Алексей, — значит, прокуратура не разобралась до конца?
Председатель комитета долго, во всех подробностях расспрашивает Алексея о той, первой поездке его в колхоз. И приходят они к выводу, что в тот раз, по неопытности, Алексей сделал всех людей, с которыми встречался, только свидетелями, но не союзниками в поединке со злом и оттого потерпел неудачу. Теперь он должен поступить иначе...
Снова они сидят друг против друга — Алексей и Коротков.
— Все торгуете вином своим по колхозным ларькам, Сергей Иванович? Сколько там литров? Полторы тысячи? — листает блокнот Алексей.
Председатель на минуту теряется.
— Полторы тысячи литров, — машинально подтверждает он.
— Так...
Как и тогда, они опять друг против друга. За окном идет дождь. Первый за все длинное сухое лето. С ветром, с бурей, он остервенело бьет по запыленным деревьям, и зелень на них блестит свежо и молодо.
