— Плюнь ты. Конечно, «Москвич» — это премия дай бог каждому. Но, по-моему, верно ее Славину присудили.
— Ничего-то ты не понимаешь, — взрывался Левицкий.
— А что тут понимать? Я так думаю, когда премию присуждали, учитывали и общественную работу. А ты чуть что — я обдумываю новую схему, я дом ставлю. Все же ребята говорят...
На следующий день Левицкий принес в партком справку о том, что он является членом родительского комитета в школе. Секретарь парткома сказал ему:
— Не смеши людей, Станислав.
И тогда Левицкий подал заявление о переводе его в ремонтный цех.
Славин, несмотря на премию, ходил мрачный. Все пять автоматов вертикальной сварки, над которыми они с Левицким мудрили дни и ночи, отправленные на заводы, дали осечку. Выходит, что-то они просмотрели в конструкции. Один вернули на доработку. Он сиротливо высился посреди лаборатории, как немой укор. Славин посылал ребят к Левицкому в ремонтный цех:
— Пусть поможет. Вместе же задумывали, один я не дотяну, — честно признался он.
Левицкий снисходительно выслушивал гонцов, цедил через губу:
— Что, слабо без Левицкого? Нет уж, крутись без меня.
— Ну человек, — сказал на это кто-то из ребят.
Дом у Левицкого лучший из всех на этой улице. Добротный, светлый, окрашенный в веселые тона. На прощанье мы присели с хозяином во дворе на каких то досках. Разминая сигарету, Левицкий с тоской спросил:
— Мне что теперь — уходить с завода?
Так надо ли Анатолию Славину искать секрет того самого хитроумного замка, который давно когда-то в детстве придумал Станислав Левицкий?
Три письма лежали на столе перед Алексеем. Три письма, написанные разным почерком. Председатель районного комитета народного контроля сказал:
— Вот — почитай...
Разговор их прервал телефонный звонок. И пока председатель что-то сердито кричал в трубку, Алексей сидел над письмами, думал, сдвинув белесые от солнца брови. Председатель оторвался наконец от телефона, повторил снова:
— Надо разобраться. Тебе, значит, как активисту, народному контролеру, так сказать, такое поручение... Ты ведь был в этом колхозе?
— Был…
— Год назад?
— Меньше года, — поправил Алексей.
Он приехал тогда в село жарким полднем. Даже пыль под ногами была горячей. От зноя и тишины звенело в ушах. В приземистых прохладных комнатах правления спросил:
— Где председатель?
Пожилая женщина, брызгавшая из ведра пол водой, исподлобья поглядела на него:
— Сам кто такой будешь?
— Ревизор.
— Нету председателя.
— Куда уехал?
— Не велено говорить, — ответила женщина и тут же поправилась: — Не принято у нас говорить.
Алексей стал ждать. Жара не спадала. В бухгалтерии за стеной стучали костяшками счетов, далеко где-то погромыхивал трактор. Алексей сидел, обливаясь потом. Думал о предстоящей здесь работе. Хотел представить, как все это будет, и ничего не получалось. Все перед глазами какие-то бумажки, ведомости.
Он вставал, пил теплую воду из ведра, справлялся в бухгалтерии:
— Скоро будет председатель?
— А вы откуда?
— Из комитета народного контроля.
— А-а... Будет председатель...
Отвечали без особого подъема.
Председатель колхоза приехал вечером. Алексея он ничем не удивил. Тучный, с мясистым лицом, коротко стриженный, затылок со складками. У Алексея облик председателя запечатлелся с детства — решительный, с властными глазами и манерами, в глухом кителе из синего габардина, в сапогах. Этот кителя не носил. Был он в светлой рубашке навыпуск, в босоножках. Но во всем облике его, в манерах было что-то, что Алексей определил словом — председательское.
Зашел в кабинет. Представился. Сказал о деле. Коротков зорко глянул на него, равнодушно сказал:
— Ну-ну, ревизуй. У меня без того дел по горло.
И поднялся решительно из-за стола. Алексей потоптался на месте: может, спросит, как устроился, жилье определит. Председатель, уже стоя, молча продолжал читать какую-то бумагу, сдвинув очки на самый кончик носа. Алексей повернулся и вышел.
Так они встретились первый раз...
С чем ехал Алексей Степаков в колхоз? Ни с чем. Был только короткий разговор в комитете народного контроля. На Короткова жаловались — зажал всех в колхозе, разбазаривает вино, продукты. И все. И ни одного конкретного факта. За что ухватиться? Наверное, надо было начинать с документов. Так учили Алексея в райфо, где он с недавних пор работал ревизором. Но он начнет с другого. Это он решил в ту первую свою ночь в колхозе, которую провел у случайного знакомого.
Он вставал на рассвете и шел вместе со всеми в поле, на виноградники, на фермы. Прислушивался к разговорам и сам заводил их о том, о сем. И, между прочим, о торговле вином.
— Льют рекой колхозное вино.
— Точно.
— Басс, сват Короткова, этим вертит.
Алексей доискивался:
— Ну, а когда, кто видел?
— Видели люди...
— Ну кто? Кто?
Однажды Алексей зашел в колхозный ларек купить яблок. К Алексею подсел парень в ковбойке, с запыленным лицом, слегка навеселе, предложил:
— Выпьешь?
— Только что выпил, — соврал Алексей. Разговорились. Опять о том же: спекулируют ли вином в колхозе.
