Небо глубокого синего цвета. Палящее солнце. Посреди пустыни, словно алмаз в дюнах, снова стоит мой город с побеленными известкой стенами — нетронутый, блистательный. Несмотря на жару, улицы понемногу заполняет мой ликующий народ. Я прикладываю ладонь к глазам и сдерживаю слезы благодарности: всё вернулось на место. Тикки не солгала!
— И что теперь?
Шепот позади меня. Знакомое лицо, лукавые зеленые глаза, замаскированные черным гримом. Его матовая, как у меня кожа, покрыта татуировками из хны.
Мой писарь встает на одно колено, и, несмотря на полумрак, его доспехи блестят, облекая в черное его голени и предплечья. Он протягивает мне свой хопеш(1), обнаженное лезвие лежит на ладонях, повернутых к небу в знак верности. Но тонкая улыбка остается насмешливой, глаза полны дерзости.
Мы не принадлежим к одному социальному классу, к одному миру. Но под маской мы напарники и равны. Равны… и дополняем друг друга. Первая битва прекрасно нам это показала. Мы этого не забудем.
— Каковы будут твои приказания… моя Богиня? — мурлычет он.
Захватчики гиксосы(2) вернутся. Их еще остается победить. Но я тоже улыбаюсь, вне себя от радости. В моей ладони Коробочка Божьей Коровки готова устремиться на крыши. До свободы рукой подать.
Отныне у нас есть средства, чтобы нанести ответный удар, чтобы победить.
1779
Рисовые поля насколько хватает глаз.
Нелегкая жизнь в ритме посевов, обработки полей, сбора урожая. Жизнь, наполненная тяжелым трудом, в смене ненастий и времен года. Простая жизнь, предсказуемая. Я здесь на своем месте.
Но далеко свирепствует война, и однажды она может ударить и по моей дорогой долине. Этот проезжий Хранитель выбрал меня, чтобы устранить ее. Что он мог разглядеть во мне? Я никто.
Неважно. Я должна всё оставить.
— Всё будет хорошо… Ты рождена для великих дел, Bọ Rùa (3), знаешь?
Квами рядом с моим сердцем почти извиняется за ту судьбу, которую я не понимаю. В моей сумке ждут несколько Армилляров, еще спящие. Готовые к распределению.
Я обеспокоенно вздыхаю. Я не знаю, из чего будет состоять завтра.
— Да, Тикки. Пошли.
1625
Лунная ночь.
Улицы с влажными коварными мостовыми. Крикливое пение и сальный хохот, еще доносящиеся из нескольких трактиров. Набережные и склады заполнены крысами, которые смелеют в сумерках.
Стычка в тени собора Парижской Богоматери.
В темноте отлетает и подпрыгивает кинжал. Я угрожаю своей обезоруженной добыче рапирой и указываю на клинок у него за поясом.
— Бросай. Сражайся честно!
Его зеленые глаза сверкают в тени капюшона. Он хищно улыбается, издает саркастичный смешок. И поднимает руки в перчатках.
— Я жалкий дуэлист. Сдаюсь!
И к моему изумлению, прыгает к ризнице, с ошеломительной легкостью взбирается по стене и беспечно садится на крыше.
— Право убежища?(4) — усмехается он.
— Для этого ты должен был войти в двери собора! Спускайся, вор. Ты должен ответить за свои деяния.
— О? Какая досада. Ну, так поймай меня?
Зеленая вспышка. Одежда под его жалкой накидкой полностью меняется, появляется пристегнутая к спине мандолина. Вокруг него летает насмешливая чернявая зверушка. Я, наконец, понимаю, почему он всё это время ускользает от моего отца и его помощников мушкетеров. Это не акробат из какого-нибудь разбойничьего двора, и не демон-шутник в сопровождении ухмыляющегося гномика, как считают суеверные. Всё гораздо, гораздо проще.
Раскрытый и, однако, наглый, он насмехается надо мной со своей высоты. Посылает мне обольстительную улыбку:
— Скажи-ка, прекрасная простушка. Окрестности в этот час небезопасны, даже с твоей рапирой. Позволишь мне проводить тебя до дома? В обмен на кров и еду, я мог бы рассказать тебе парочку чудесных историй…
Его голос становится бархатным, поза небрежной и отрепетированной. Он двусмысленно подмигивает, и его зверушка радостно хихикает. Ко всему прочему он еще и хам, который считает себя неотразимым! Теперь я лучше понимаю румянец некоторых молоденьких девушек, которых мне случалось опрашивать. Вероятно, он натурой отплатил всем тем, кто захотел его приютить.
Я подавляю раздражение. Я женщина, которая умеет обращаться со шпагой, у меня и так проблемы с тем, чтобы меня воспринимали всерьез. И объединиться с этим грошовым поэтом, который по ночам становится мастером разбоя? Никогда!
— Тикки, что думаешь?
Она выскакивает из моей сумочки и возмущенно щебечет:
— Считаю, они оба нуждаются в хорошем уроке!
Я хихикаю, когда поэт бледнеет и распахивает глаза. Его квами удивленно икает.
— Пацан, удираем, бы-ы-ы-ыстро!
Взломщик тут же трансформируется и мчится прочь — с бешеной скоростью. Но недостаточно, чтобы оторваться от меня!
Я в свою очередь трансформируюсь и устремляюсь на крыши. Отсрочка ничего не изменит для этого кошака-жулика. Я теперь знаю, кто он.
И Париж недостаточно велик для нас двоих!
1431
Смутное воспоминание, едва намеченное.
Стены тюрьмы.
Послание без ответа.
Процесс по обвинению в ереси был лишь маскарадом. И мой король покинул меня.
Брошенный красно-серебристый щит. Конфискованные доспехи.
