— Вражья пуля миновала его, но какой-то он такой… Ну, вроде бы сам не свой. Говорить ни с кем не говорит, слышать ничего не слышит, видеть не видит. Словно бы в глубь себя ушел… И лихорадит его, бедолагу, трясет непрестанно.
— Скорее веди к нему!
Обогнав обоз, одолели болото. Не переводя дыхания, нырнули в густой шелест зарослей и плутали среди них, пока наконец не выбрались к замаскированному лесному лагерю.
Да, это был настоящий партизанский лагерь с целой полосой пещер, выдолбленных в высоченной крутой насыпи, с доброй дюжиной островерхих шалашей, прилепленных к толстенным соснам, которые тенистым полукругом обступили припорошенную ржавым песком, разровненную и утрамбованную площадку под шатром хвойных вершин. Видимо, ни дня ни ночи не знали за работой подчиненные Варивона, если успели за какую-то неделю так обжить этот медвежий угол.
Прежде всего Артему надлежало бы поблагодарить их за многотрудную работу, но он лишь кивнул головой в знак приветствия и поскорее направился следом за Варивоном к деревянному навесу над входом в пещеру, перед которым лениво дымились обугленные трухлявые поленья. Протиснулись внутрь. В желтоватых сумерках Артем через минуту увидел на разостланном рядне скрюченного Миколу. Бледный, даже повосковевший, непохожий на себя, он не проявлял никаких признаков жизни.
— Коля, голубчик, к тебе вот пришли, — склонился над ним Варивон. — Слышишь? Командир отряда хочет с тобой говорить…
Но Микола даже бровью не повел. Лежал, как и прежде, одеревеневший, отрешенный, с отупевшим взглядом и закаменевшим выражением невыразимой скорби на лице. Склонившись над ним, Артем слегка потрогал его за плечо. Напрасные усилия.
— Вот так он все время… Будто за какой-то незримой стеной пребывает…
— Не трогайте хлопца, от него сейчас ничего не добьетесь, — сказала появившаяся Клава. — Похоже, он в глубоком нервном трансе… Наверное, что-то страшное стряслось с ним в дороге.
— А что рассказывает Мудрак? — повернулся Артем к Варивону.
— От Мудрака разве много услышишь? Вот позову, сам послушаешь.
— Ну-т, что я могу рассказать? — развел руками, войдя в землянку, кривоногий и обрюзгший Митрофан. — Я-т с ним в Киев не ходил. Я-т ждал его все дни в Белгородке-т. Ну-т, а как Николаха появился, я-т сразу заприметил: он чокнутый. — И для большей убедительности Мудрак постучал себя указательным пальцем по виску.
— Про Кушниренко не вспоминал?
Мудрак отрицательно покачал головой.
— Да что-то же он говорил, возвратившись из Киева?
— Ну-т говорил, говорил… Такое нес, что и вспоминать стыдно!
— Но что именно, что он говорил? — потерял терпение Артем.
Мудрак сплюнул с досады, засопел и, потупив глаза в землю, сердито выпалил:
— Вас с полковником Ляшенко на чем свет стоит проклинал… Все твердил, что вы-т на святого человека напраслину возвели, ржавый-т топор над головой героя занесли… Ну-т и наотрез отказался в отряд возвращаться, все норовил руки-т на себя наложить. Может, оно и нехорошо вышло, но мне-т утихомиривать Николаху довелось. Дал как следует по шее, подпругой стреножил и в бестарку под рядно… — разохотился рассказывать о своих приключениях Митрофан. Но, заметив гневный блеск в глазах командира, сразу же дал задний ход. — Я, конечно-т, извиняюсь, но как такого-т малахольного сюда доставил бы? У него же точно что-то в котелке забродило. Сдуру-т мог бы что угодно учудить…
Артем догадывался, сердцем чувствовал, что именно надломило хлопца, что означали эти его проклятия. «Неужели и тут мы поддались на вражескую провокацию? Неужели снова побрели по проторенной тропинке?.. Дриманченко. Одарчук. А теперь, выходит, и Кушниренко… Только не слишком ли много ошибок, за которые приходится расплачиваться кровью? Гестаповцы, наверное, сейчас руки потирают от удовольствия: мы сами недоверием и подозрением подсекаем собственные силы…»
Внезапно на Артема обрушилась такая усталость, такая апатия, что не было сил ни говорить, ни думать. Единственное, чего ему сейчас до безумия, до боли хотелось, — это спать. Упасть хотя бы к черту на рога и заснуть, забыв обо всем на свете. Клава, словно прочитав его мысли, промолвила:
— Ты лучше пошел бы отдохнул с дороги. Миколу я возьму под свою опеку…
И Артем пошел, слегка пошатываясь. Все текущие дела перепоручил Варивону как коменданту лагеря, а сам с трудом добрел до командирской палатки и сразу же лег рядом с Ляшенко возле небольшого костра, отгонявшего тучи назойливой мошкары. Блаженно смежил налитые свинцом веки, разметал в разные стороны руки, надеясь сразу же уснуть. Только сон почему-то не спешил к нему. Разные видения плыли перед глазами рваной кинолентой, и не было им ни конца ни краю…
