— Быть может, покончим с критическим обзором немецкой истории последнего десятилетия? — деликатно предложил Ксендз, когда эсэсовец наконец умолк. — Представьте, нам все это известно.
Бергман взглянул на Ксендза так, будто своим взглядом хотел испепелить его. Воспаленные веки конвульсивно задергались, на щеках тотчас же проступили багровые пятна, а набухшие синевой жилы на висках учащенно запульсировали.
— Критический обзор истории? — задыхаясь, переспросил он. — А вы знаете, чего он мне стоит? Впервые в жизни я говорю вслух о своей трагедии, а вы… Хотя где уж вам ее понять? Если бы я знал, что мой рассказ покажется вам не более чем популярной лекцией по современной немецкой истории…
— Послушайте, Бергман, ваши обиды здесь неуместны. В собственной трагедии вы можете обижаться лишь на самого себя.
Суровые слова Артема несколько охладили пленного. Он на миг задумался, а потом продолжил поблекшим голосом:
— Да, во всем виноват я сам… В дни, когда моя бедная Германия захлебывалась в крови своих лучших сыновей, я проявил слабодушие. Непростительное слабодушие! Ценой отступничества я купил себе жизнь, но с тех пор она сделалась для меня постылой и невыносимой. Последней ненавистью я ненавидел Гитлера и его режим, молил бога послать ему внезапную смерть, но, прикованный позорной цепью к его кровавой колеснице, оставался послушным орудием в преступных руках. Да и что я мог сделать? Ведь мне не доверяли, меня презирали и обходили. Те, кто под моим началом когда-то были рядовыми штурмовиками, уже достигли генеральских чинов, как тот же Раттенгубер, а я до сих пор в свои-годы остаюсь жалким гауптштурмфюрером. Мною всюду затыкали дыры, поручали самую грязную работу, зная, что мне деваться некуда. Думаете, случайно именно меня гнилой сифилитик Гальтерманн назначил начальником этой карательной экспедиции? Тем самым он хотел просто избавиться от меня, умышленно послал под ваши пули!..
— Что ж, можем вам только посочувствовать.
— Я не нуждаюсь ни в сочувствии, ни в жалости. Я — труп, и ничто земное меня уже не привлекает. Сейчас я страдаю лишь оттого, что не сумел своевременно отплатить всем тем, кто искорежил мою жизнь!
— Вы можете изложить письменно все, о чем здесь рассказали? — спросил Ляшенко у пленного.
Тот прищурил глаза, явно колеблясь, а потом решительно ответил:
— Конечно, могу. Но при условии, что эти записи не попадут в руки гестапо. У меня ведь в Германии семья… Она не должна страдать.
— Это мы гарантируем, — твердо пообещал Артем, — Более того, можем гарантировать вам и жизнь, если вы в самом деле готовы вступить на путь открытой борьбы с гитлеровским режимом.
Эти слова не вызвали у Бергмана ни радости, ни удивления. Он лишь крепко сжал пальцами виски, утомленно оперся локтем о колено и смежил припухшие веки, то ли размышляя над предложением партизан, то ли, возможно, сдерживая волнение. Его не торопили с ответом: что ж, пусть хорошенько все взвесит, прежде чем принять решение. Лишь после продолжительного молчания Артем спросил:
— Мы хотели бы знать, что вы делали в Киеве?
Бергман никак не отреагировал на этот вопрос. Ксендз громче повторил слова Артема. Но и на этот раз Бергман не откликнулся. Тогда Ксендз слегка дернул его за рукав. И тут все заметили, что пленный постепенно начинает клониться головой прямо в слежавшийся жар. Артем, сидевший напротив, вовремя подхватил его, попытался поставить на ноги, но тот обвис у него на руках. Бергмана положили на землю, расстегнули воротник, брызнули водой на лицо — он не приходил в сознание. Пришлось посылать Хайдарова, стоящего на часах за порогом, за Клавой.
— Глубокий обморок, — констатировала врач. — Ему необходим покой. Пускай хлопцы перенесут в санземлянку.
Партизаны, которые давно уже вертелись возле командирского шалаша, чтобы краешком глаза увидеть, кого же заарканили Хайдаров с Загравой, дружно подхватили черномундирника на руки и тронулись следом за врачом.
— Мансур, ты от него ни на шаг! Береги как зеницу ока, — приказал Хайдарову Артем и возвратился в шалаш.
Обескураженные таким финалом допроса, Данило с Ксендзом молчали.
— Что ж, товарищи, перед командирским совещанием, возможно, подведем предварительные итоги операции в Пуще-Водице? Мы ведь только сегодня узнали… — присел Артем к товарищам. — Думаю, придется вносить коррективы в программу своих действий. И притом весьма существенные!
— Вывод из только что услышанного напрашивается один: оставить все дела и в первую очередь приложить усилия к быстрейшему установлению оперативной и устойчивой связи как с Центральным штабом партизанского движения, так и с отрядами, действующими по соседству, — морщась от боли, начал Ляшенко. — Я полностью согласен с Бергманом: все наши действия пока еще носят чисто локальный характер и мало влияют на течение фронтовых событий. А если бы у нас была связь с Центром и мы сегодня же могли сообщить советскому командованию, где устроил себе Гитлер «волчье логово»… — Данило не стал заканчивать мысль, товарищи и так хорошо поняли его.
