Неизвестно почему, но Иван Иванович Соснин представлялся Ксендзу высоким и сухопарым, раздражительным и непоседливым стариканом. Каково же было его удивление, когда он вскоре увидел моложавого на вид, крепко сбитого, со спортивной осанкой человека, солидного и одновременно простого, в вышитой льняной сорочке с засученными до локтей рукавами, который появился в проеме калитки в сопровождении неуклюжего Кашкина. Открытое загорелое лицо, шелковистые, чуточку выгоревшие на солнце и гладко зачесанные назад густые волосы, высокий лоб и выразительные серые с голубизной глаза. Он буквально светился мягким спокойствием, искренней приветливостью и неисчерпаемой добротой. Будто давнему приятелю, улыбнулся Ксендз врачу из благодарности, что он именно вот такой, а не иной. Но эта его белозубая улыбка неприятно удивила и даже насторожила Ивана Ивановича. Потому что именно вот так улыбнулся ему первый немецкий офицер, с которым он повстречался прошлой осенью на улице только что оккупированного Малина, а потом, жонглируя заряженным «вальтером», ласково приказал впрячься вместо лошади в тяжелую армейскую бричку с ранеными черномундирниками и везти их под одобрительный гогот встречных тевтонов через весь город до самого походного эсэсовского госпиталя.
— Хирург Соснин, — сухо представился он. — Чем могу быть полезным?
— Немедленно нужна помощь умирающему. Я хочу просить вас… — безбожно коверкая украинские слова на иностранный лад, начал было Ксендз.
Но его сразу же прервал Соснин на чистейшем немецком языке с легким баварским акцентом:
— А почему просите именно меня, герр офицер?
— Именно вас, как непревзойденного специалиста, порекомендовал пан Кашкин, — нашелся Ксендз, удивляясь столь совершенному знанию немецкого языка этим провинциальным врачом.
Местный полицейский заправила не понял, о чем идет речь, но, когда услышал свою фамилию из уст сурового на вид эсэсовского чина, угодливо закивал головой:
— Так, так, пан доктор! Слушайте, что они говорят, и принимайте во внимание…
— Что конкретно от меня нужно?
— Спасти жизнь полковника.
— Только и всего?.. Он сейчас на месте катастрофы? Его нужно оперировать?
— Да.
Соснин сложил на груди руки, прищурил глаза, окинул взглядом безоблачное небо:
— Выходит, вы предлагаете мне ехать за город и там в полевых условиях сделать все, чтобы спасти полковника? А понимаете ли вы всю многотрудность этого задания?
— Иного выхода нет, доктор: полковник нетранспортабелен.
— Обращаясь ко мне за помощью, вы, конечно, потребуете гарантии. Но таких гарантий я дать не могу. Понимаете, не могу!
— Вы не бог-исцелитель, я это понимаю, но… По крайней мере от вас требуется одно: до конца выполнить свой профессиональный долг, и не больше!
Соснин еще раз окинул взглядом высокое полуденное небо и глухо промолвил:
— К сожалению, я связан клятвой Гиппократа и не могу отказать в медицинской помощи. Но как бы я был благодарен судьбе, если бы она нас никогда не сводила…
— Сейчас многим приходится делать совсем не то, что хотелось бы…
Конвульсивно дернулась, поползла вверх от удивления вылинявшая от солнца левая бровь врача. В его студеном взгляде застыл немой вопрос: на что намекает этот долговязый эсэсовец?..
— Что ж, поехали. Но мне одному вряд ли управиться с тяжело травмированным, поэтому я хочу взять с собой дочь. Она медсестра и ассистирует мне при самых сложных хирургических операциях.
Показывать тропинку двум посторонним, пускай и надежным, людям в партизанский лагерь? Нет, такое не входило в планы Ксендза. Мягко, однако решительно он возразил:
— А целесообразно ли портить воскресный день вашей дочери? Нам, мужчинам, надлежит быть внимательными к прекрасному полу! Что же касается ассистента… Мы найдем его на месте событий.
Не то удивление, не то подозрение промелькнуло во взгляде Соснина. Почему отказывается немец взять его первую помощницу? Не доверяет или не хочет иметь лишнего свидетеля?.. И неизвестно, как бы Соснин еще повел себя, если бы в разговор не включился разомлевший от зноя Кашкин:
— Да уж вы, Иван Иванович, не ломайтесь долго. Поезжайте, пока просят! Таким панам помочь надо… Глядишь, если хорошо дело сделаете, еще и на магарыч достанется. Не забудьте только, кто вас пану офицеру отрекомендовал. Стало быть, первая рюмка — в мое горло…
— Надеюсь, вы дадите возможность хотя бы инструменты прихватить?
— Берите все, что необходимо для сложной операции. Но без особых промедлений: нас ждут…
Низко опустив голову, неохотно возвратился Соснин в аккуратный домик через улицу. А вскоре появился в соломенной шляпе, полотняном поношенном пиджаке и с кожаным, видавшим виды баульчиком в руке. Его сопровождала хрупкая, озаренная солнцем девушка с золотистой короной кос на голове и неправдоподобно большими, будто удивленными, глазами. Возле калитки она поцеловала врача в щеку и нарочито громко сказала:
— Ты не задерживайся, папа. Мы все очень будем ждать тебя.
