— Здравствуй, — неторопливо промолвила бабушка Мара и посмотрела снизу вверх на чародея, властвовавшего над молниями. За её спиной раскачивались жёлтые подсолнухи, почти с неё высотой. — Скажу своё слово, прежде чем вы уйдёте. Знаю, ты человек учёный, а я тёмная старуха. Но так я тебе скажу — обидишь мальчика, твоя сила тебя покинет.
Тот усмехнулся уголком рта.
— Здравствуй и ты. Сила никогда меня не покинет, потому что она не моя, а природы.
— Природа тогда от тебя отвернётся.
— Ты лучше скажи мне, бабушка Мара, — сменил тему Ириней. Каська, хоть и был встревожен донельзя, отметил, что чародей знает её по имени. — Все здесь боятся меня. Одна ты не боишься. Почему?
— Стара я уже чего-то бояться.
— И старики тоже боятся, — сказал Ириней и для пущей убедительности покивал головой.
— Может быть, они и правы. Но мне кажется, ты ищешь знания, а не зла. А ты хочешь, чтобы тебя боялись?
— Нет, — задумчиво ответил чародей. — Просто я привык к этому, и когда кто-то не боится — это… странно. Ладно. Пошли, Касьян.
Леса вокруг Сини старые, деревья могучие, высоченные, макушками облака цепляют. Но у дальних скал встречаются места, поросшие молодыми берёзами, травой выше человеческого роста и кустарником. В одном из таких мест и обосновался в своё время Ириней. Вырубил кустарник, расчистил поляну, поставил небольшой, но тёплый бревенчатый дом. Как он один со всем этим справился, причём за довольно короткое время, никто не ведал. Инструмент только у кузнеца заказывал, а в остальном обходился без помощи.
Дом с трёх сторон окружал невысокий плетень, чтобы не забегала мелкая лесная живность. С четвёртой стороны возвышалась поросшая мхом скала. В скале в одном месте зиял чёрный провал пещеры.
За домом бил из-под горы родник, дальше разливался и утекал в лес.
Касьян сперва немного испугался. Вспомнил, что поговаривали в Сини, будто чародей держит в услужении каких-то жутких созданий. В пещере им было бы очень удобно.
— Что там? — быстро спросил он Иринея, ткнув в тёмную дыру.
— Пещера, — пояснил тот. — Храню в ней кое-что. Иногда там работаю в тёплое время.
— И там никто не живёт? — уточнил Касьян.
Ириней взглянул на него с усмешкой. Но ответил успокаивающе:
— Нет. Никто не живёт.
Он выделил Касьяну целую комнату в доме.
— Можешь звать меня Ириней или учитель, как тебе нравится. — И добавил, — Посмотрим, как у тебя будет получаться. Если ты будешь плохо учиться, то…
— То — что? — спросил Касьян, не дождавшись продолжения.
— Там видно будет. Располагайся пока.
Это немного смутило Касьяна, хоть он и предполагал всё делать хорошо, но мало ли, как пойдёт? Между тем учитель вышел, оставив его одного в комнате.
Располагаться? У него ничего и не было. Он походил туда, сюда, посмотрел в окно, выходившее на родник. Оглядел комнату. Мебель, видимо, сделанная самим Иринеем — лежанка, стол, стул, шкаф. Касьян, чтобы лучше расположиться, посидел на стуле, потом на лежанке. Увидел на стене напротив рисунок — дворец, показавшийся ему чудом красоты. Касьян встал и долго его рассматривал, зубчатые стены, высокие окна с резными наличниками, множество витых, луковичных, треугольных башен. Одна башня — самая высокая, круглая, с плоской крышей, с оградкой по краю крыши.
Полюбовался, вышел. Увидел во дворе учителя.
— А что там на рисунке в комнате?
— На рисунке? — Ириней на миг задумался, припоминая. — Забыл уж. А… Дворец в Изберилле.
Началась у Касьяна новая жизнь.
Эта новая жизнь оказалась совсем не праздной. На самом деле он работал гораздо больше, чем в Сини у мачехи. Только работа была другая.
Началось с того, что учитель засадил его за грамоту.
Читать Касьян кое-как умел. А вот писать, да ещё пером, и не пробовал раньше ни разу.
Ириней с утра выдавал ему лист пергамента, склянку чернил, и Касьян часами чертил прописи. Не очень-то хорошо у него получалось.
Образцами служили толстые книги, написанное в которых Касьян едва мог разобрать по буквам, а если и что разбирал, то большую часть слов просто не понимал.
Он макал перо в чернильницу, тащил к листу, с пера стекали чернила, пачкали руки, да и всё вокруг. Иногда он доносил перо до пергамента, вёл его — линии получались кривые, некрасивые, ничего общего с затейливыми буквицами, украшавшими фолианты, которые показывал учитель.
Ириней поругивался, впрочем, беззлобно.
— Медленно. Тебе предстоит войти в удивительный мир, а ты топчешься у входа, потому что не желаешь учиться ходить.
Когда следы трудов Касьяна высыхали, их надо было соскоблить, и тот же кусок пергамента, вечный палимпсест[5], неразменный как волшебная монета, снова лежал перед ним, ничуть не изменившийся.