Шея затекла, будто перехваченная жгутом, голова была угарно тяжела. Глаза понемногу свыклись с темнотой. Андрей различал и лестницу, уходившую на чердак, и полураскрытую дверь во внутренний дворик, где за бревенчатой стенкой закута ворочался и похрюкивал поросенок, шелестели крыльями куры на насесте, вяло, спросонок, вскрикивая. С улицы наползал сырой туман, сквозь щели в полу сочился приятный холодок, омывая потное лицо. Надо было бы подняться и поискать Ивана, но не хотелось шевелиться, пока не отхлынет эта давящая на затылок тяжесть, пока не пройдет противная, тошнотная клейкость во рту. Он привычно пошарил по карманам, чтобы закурить, но вспомнил, что оставил сигареты в лагере.
«Однако как это меня угораздило? — думал он, напрягая память и стараясь восстановить то, что было размыто опьянением, — костер на берегу, охотников с собаками, расстеленные на траве газеты с едой и бутылками водки. — Кажется, я кого-то обличал, спорил с паромщиком и с каким-то еще военным, который кричал на меня. Кошмар! И неужели Иван один допер меня сюда? Силен мужик, ничего не скажешь!.. Почему я всегда стремлюсь к одному, а делаю другое? Я ж на танцы собрался в клуб, на последнее свидание с Тосей, чтобы расстаться по-хорошему, без драм и сантиментов, и вот на тебе — вместо этого лежу где-то под лестницей, и мне уже тошно появляться на люди».
