С тех пор прошло четыре года, мир в семье был восстановлен, Андрей с радостью залетал в редкие отлучки домой, щеголял бравой выправкой, и, похоже, отец даже любовался им. Они ни разу не вспомнили о той злополучной ссоре, хотя Андрея иногда и подмывало откровенно признаться отцу, что он был тогда прав в их споре: Векшин-младший действительно не совершил пока ничего выдающегося да и не ставил себе такую задачу — он был одним из обычных курсантов и не жалел о сделанном выборе. Он был доволен тем, что ему не нужно пребывать в каких-то сомнениях, заботиться о своем будущем или жалеть, как Иван, о том, что он не строит, не изобретает или не учит детей, ему вполне хватало того, что было заранее определено ему судьбой, — в свое время он получит новые повышения и звания, на его погонах появятся новые звездочки, и с каждой новой звездочкой он будет жить лучше, материально обеспеченнее, будет переезжать из одного края страны в другой, не заботясь ни о билете, ни о жилье — какие-то люди, поставленные над ним, продумают это без него. Он мог гордиться своим положением — ведь, в конце концов, ему доверено оружие, доверено охранять покой тех, кто строит и учит…
Сушила губы жажда. Андрей ползком выбрался из-под лестницы, нашел на крышке деревянной кадки ковш, зачерпнул воды, пил долго, до тяжести в животе. Посидев немного у кадки, он прокрался на цыпочках к двери, приоткрыл ее, прислушался. В избе цепенела сонная тишина, пахло свежеиспеченным хлебом, парным молоком. Ясно, ушли в клуб, потопаем и мы туда!
Улица куталась в ватный туман, но дувший понизу порывистый ветер уже рвал его на клочья, и в разрывах вспыхивали редкие огни изб. Векшин шагал неуверенно, часто оступаясь в выбоины и чуть не падая, хмель еще не перебродил в нем и слегка кружил голову.
Он не заметил, как добрел до площади, и, только увидев освещенные окна клуба, пришел в себя. Прислонился спиной к телеграфному столбу и передохнул. Из распахнутых дверей волнами вырывалась музыка, яркий квадрат света то и дело заслоняли тени, над головой Андрея басовито, по-шмелиному, гудели провода, а столб постанывал, как живой, будто жаловался кому-то на одиночество…
«А куда, собственно, я тороплюсь? — спросил себя Андрей. — Кого я обрадую своим появлением? Тосю? Но я же должен ей сказать, что уезжаю отсюда навсегда и мы должны расстаться! Я же не собираюсь ее обманывать и что-то обещать ей. Мы можем остаться друзьями — писать друг другу письма, пока нас не закружит другая жизнь и переписка не заглохнет сама по себе…»
Тося не походила на тех девушек, за которыми он ухаживал раньше, с нею ему было легко и даже празднично, она светилась такой доверчивостью и преданностью, что у него иногда сжималось сердце при мысли, что он рано или поздно обязан будет сказать ей горькие слова расставания.
Какой бы Тося ни была идеалисткой, она все равно свяжет его по рукам и ногам, захочет иметь ребенка. А этого Андрей боялся пуще всего на свете! Еще не успев как следует оглядеться, не пожив вольной жизнью, сразу получить на руки орущего пацана и начать развешивать пеленки. Нет уж, увольте! Не та эпоха, чтобы тратить время на потомство, когда только начинаешь делать первые самостоятельные шаги…
Но было и так, что однажды он чуть не потерял самообладание и не сказал Тосе те роковые слова, после которых не было бы отступления и которыми он закабалил бы себя на всю жизнь.
