— Катька! Цыганка! Ты откуда свалилась? — обрадованно закричал он, пытаясь подняться, но, словно израсходовав на эти суетливые движения все силы, остался сидеть на траве. — Мужики! Это моя баба! И пацан мой! Мы хошь с ней и в разводе, но я о ней плохого не скажу!.. Витька, паршивец! Подь сюда! Видали, парень какой у меня вымахал, а?.. Растет, можно сказать, защитник Родины!
Витька не двинулся с места, стоял, вцепившись в руку матери, и не поднимал глаз. Катя тоже растерялась, не зная, что делать — оставаться или пройти мимо. Пересилило, однако, чувство жалости. Она подошла к Николаю, пожала его сухую горячую руку. Он совсем опустился, обрюзг, багровость небритого, заросшего серой щетиной лица сменилась отечной синюшностью, подбородок шелушился белыми пятнами.
— Садись, гостьей будешь! — широким жестом пригласил он и приказал своим собутыльникам: — А ну, братва, дайте бабе пристроиться! А то расселись, господа-бояре!
Мужики завозились, силясь отлепиться от земли, что-то, замычали в ответ, но Катя затрясла головой.
— Нет! Нет! Недосуг мне с вами гулять! Я в церковь тороплюсь.
— В церковь? — Николай провел грязной рукой по щеке, показал в осклабившейся вялой улыбке темные прокуренные зубы. — Ты что — в монашки, что ль, определилась? И обрядилась как монашка, ишь, черная, как грач!.. Не-е, Цыганка, это ты брось, это дело тебе не пойдет!.. Ты баба веселая, мужиков любишь, выпить иной раз не прочь… Зря ты затеяла эту декорацию!
— Ну, это моя печаль, не твоя.
— Что верно, то верно! Раз мужику полная свобода, то бабе тоже не запрет, пускай хоть подол задирает… А парня зачем тащишь? — насупливаясь, стараясь придать лицу выражение суровой многозначительности, повелительно спрашивал Николай. — Чего он там не видел? Иисуса Христа? Так его и так никто пока не видел, а токмо брешут, что он по воде босиком ходил!..
— Ну, хватит! Много ты понимаешь.
— А мой ум завсегда при мне! — упорствовал Николай. — Я, может, душу черту пропил, а ум меня не оставил сиротой… Не порть мне парня, слышишь? Я кому говорю? Не порть!.. Витька, оставь матерь, бери вон пряники и ешь! Они скусные, на меду…
Но Витька как прирос к матери, так и не отставал, по-прежнему шаря глазами по земле.
— Брезгуешь отцом? — обидчиво хмыкнул Николай. — Вбила, значит, мать тебе в башку, чтоб ты отца не признавал?.. Хорошему она тебя учит, нечего сказать! Одной рукой крестится на бога, а другой открещивается от отца! Так выходит?
— А ты нам не отец вовсе! — покраснев, сорвался на истошный визг Витька. — Ты пьянь беспробудная! Вот ты кто!
Катя наотмашь ударила сына по загривку, Витька вскрикнул не то от боли, не то от испуга, бросился наутек, но она живо догнала его, притянула за подол рубахи упирающегося обратно к мужикам.
— Ты зачем такие слова, а? — задыхаясь, пытала она. — Кто тебе позволил? И с чужим так нельзя! А он тебе отец кровный! Проси сейчас же прощения! Ну, я кому сказала?
Но сын не поддался на угрозы, стоял красный, сжав непримиримо губы. А когда Катя поднимала его подбородок, он прятал глаза, отводил, и, сколько она ни старалась, она не нашла в них ни слез, ни тени раскаяния.
— Погоди, вот придем домой, я с тобой поговорю! — сурово пообещала она, чувствуя, как злость гаснет в ней. И, уже стыдясь, что затеяла это наказание на глазах у пьяных мужиков, жалела в душе, что ударила сына, хотя и понимала, что не могла простить ему эту выходку.
— А ты пошто, сынка, палку не взял? — Николай мигнул покрасневшими веками и, с трудом оторвав зад от травы, пошатываясь, встал. — Палкой оно сподручнее бить! — Он вдруг скривил лицо, заныл, заскулил без слез, на какой-то одной жалостной и пьяной ноте, как бы растравляя себя: — Видали, мужики? Сын называется!.. Выходит, я хуже собаки, да? Плюй на меня, если слюны хватит, пинай!.. И от меня произошел, сукин сын! Вся личность моя!.. А еще в церковь собрался… Иди, иди. Христос там тебя научит, как с родителями обращаться, сопля зеленая!
Он плюхнулся на землю, потянулся к бутылке, выхватил ее у сидевшего рядом мужика, стал пить, запрокинув голову, и кадык на красной, с гусиной кожей шее дергался судорожно, глоток за глотком. Катя смотрела на него и с щемящей болью думала — неужели этот спившийся, с трясущимися руками человек был когда-то веселым, курчавым парнем, о котором вздыхали девки в Белом Омуте, завидовали ей, когда он стал ее мужем. И не с ним ли она прожила год, не веря своему счастью? Эх, Николай, Николай…
Катя ушла от ларька со странно смятенной душой, будто и в самом деле в чем-то была виновата перед Николаем, перед тем, как он жил теперь, неостановимо катясь в пьяную одурь, без всякой надежды на просвет и спасение…
Держа Витьку за руку, она миновала кладбищенскую ограду, где среди покосившихся крестов и осевших могил бродили беспризорные козы, и вышла к паперти. Тут уже толпились старушки, две монашки в черном, молодайка с младенцем на руках, сгорбленная нищенка с алюминиевой кружкой у ног.
