Потрескивали свечи, блуждали по всей церкви огоньки, мерцая в рубиновых лампадках перед иконами, в серебристых подсвечниках, в висевшем над алтарем паникадиле с белыми фарфоровыми наконечниками, горели перед царскими вратами, и даже распятие Христа было убрано крохотными лампочками, они оплетали крест по краям, как спелые колосья пшеницы с янтарными, светоносными зернами.
— «Блаженни чистии сердцем яко тии бога узрят…»
У Кати уже пощипывало веки, таял в груди затвердевший ком, и она, подчиняясь тому, что накатывало на нее, что жадно впитывала ее душа, стала повторять за всеми вышептываемые хором слова:
— «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас… Святый боже…»
Из боковых дверей алтаря неторопливой, усталой и чуть волочащейся походкой вышел седобородый священник в белой атласной ризе, с массивным, тускло светившимся крестом на груди и, помахивая дымным кадилом, двинулся в глубь церкви. Толпа раздалась, кланяясь ему в пояс, он осенял ее крестом, и она молитвенно и тихо принимала его благословение. Терпко пахло ладаном, по церкви гулял залетевший откуда-то сквознячок, огоньки свечей трепетали, гнулись, точно под ветром, в одну сторону. Все тише звучали голоса; из верхних оконцев, что под самым куполом, лился скупой свет ненастного дня, и голубой дым ладана, вплетаясь в него, колыхался прозрачными полотнищами, поднимался к потолку, к парящим крылатым ангелам.
У ног Кати, хрустнув суставами, опустилась на колени какая-то женщина, крестилась истово и самозабвенно. Катя видела сбоку ее бледное морщинистое лицо с капельками пота на лбу и верхней губе, беззвучно шевелившиеся губы. Чья-то рука протянула Кате через плечо свечку, тихий голос попросил:
— К празднику!
Она не сразу поняла, о чем ее просят, не поняла и значения сказанного ей слова, но минутой позже догадалась, сделала несколько шагов вперед к алтарю и воткнула свечку в гнездышко высокого, по грудь ей, подсвечника с круглым, как поднос, основанием. Она вернулась тихонько на свое место, но тут же почувствовала себя неловко, что она ничем не отметила пока свой приход в церковь. Сунув Витьке мелочь в кулак, она строгим шепотком велела ему сходить за свечой.
И вот она уже стояла с золотистой, как соломка, свечой. Теперь надо бы отнести и поставить ее в подсвечник, но она решилась на это не сразу, словно ей было труднее это сделать, чем первый раз, или потому, что то была чужая свеча, а это — своя. Пересилив себя, она, как в полусне, продвинулась к алтарю. Свечка в ее руке вдруг погасла, точно на нее дохнули со стороны. Катя смотрела на тонкую чадящую ниточку фитиля, как бы не ведая, как ей поступить дальше, и, подняв глаза, неожиданно встретилась с открытыми и недоумевающими глазами божьей матери на иконе. «Ну, что же ты? — словно спросили ее глаза. — Чего испугалась? Иди, не бойся!» И тогда Катя, подавив глубокий вздох, уверенно шагнула к подсвечнику, зажгла свою свечку от огонька другой свечки и утвердила ее в гнездышке. Она задержалась на какое-то мгновение около подсвечника, пребывая в странном замешательстве, словно забыла, зачем она здесь, потом, подчиняясь внутреннему голосу, а не рассудку, вдруг все поняла, поднесла руку к лицу, сложила в щепоть три пальца и медленно и непривычно перекрестилась…
Распахнулись царские врата, священник вынес толстую книгу в черном бархатном переплете, начал нараспев читать. Чтобы лучше слышать, Катя вышла в первый ряд, ближе к аналою.
— «Всякое согрешение, содеянное или словом, или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец бог, прости: яко несть человек, иже жив будет и не согрешит…»
«Но кому нужно, чтобы я была хорошей? — то вслушиваясь, то теряя голос священника, думала Катя. — Не все ли равно людям — хорошая я или плохая, грешная или безгрешная? Кому какое дело до меня? До моей боли и тревоги? Неужели тебе, господи, если ты на самом деле есть? »
Она на какое-то время забыла про Витьку, пропавшего где-то за спиной, забыла, где она сама, покоренная тем, что было в этом мире выше ее сил, подхватывала и вторила одними губами то, что тягуче, нараспев выговаривали стоявшие вокруг бабы — пожилые, и старые, и молодые, все, кому доставалось в этой жизни и кто явился сюда с надеждой на утешение.
Слезы застилали ей глаза, в них плавились огни свечей, расплывались в радужные пятна, по лицу и рукам ее струился жаркий отсвет, напряженно и строго следили за нею глаза божьей матери, и, не отводя взгляда, она вела свой разговор, как на исповеди, не утаивая ничего:
«Но что же мне делать, господи, с той жизнью, что зародилась во мне? Имею ли я право давать свет душе, которой уготована такая же участь, как у всех этих несчастных баб? Да и нужно ли жертвовать собой, отдавать всю жизнь детям? Неужто я для того только и народилась, чтобы после себя оставить кого-то бегать по земле? А что же я тогда сама? Как тот чертополох, от которого никому никакой радости, никакой печали?»
