Очень часто в последнее время слышу матушкин голос: «Брось, Вова, опомнись, приезжай, сойдись с Валентиной, живите, дочь у вас». Все углы обсмотришь, откуда идет этот голос — страшно! Ивовых почек, ползающих по мне, я не боюсь. Я снимаю их с рук, с плеч, с груди горстями… как тараканов, и в помойное ведро спокойно выбрасываю. А вот голос! Эт-то да!.. Да ведь со всеми полузабытыми интонациями, со всеми матушкиными оттенками, особенностями — нет, такое не может просто показаться. Я месяца два тому назад очнулся в таком состоянии. Ну, думаю, все! Или я опохмелюсь, или помру! А ни ко-пей-ки! Еще вчера, пока пил, и друзья были, и деньги. Пока деньги есть, друзья будут. А вот когда нет ни копейки, поди займи попробуй хотя б на пиво. Все карманы перетряс — ничего! Осмотрел я свою комнату — все казенное, да и что загнать можно — простыни, полотенце? — так не война ведь! И чувствую: не выпью кружку пива — тяжелую, холодную, с белой пеной по краям — помру! И как представил только эту самую кружечку пива — тяжелую, холодную… как только представил, как погружаю в нее свои пересохшие губы, делаю огромный сладкий глоток, — так, верите ли, чуть не задохнулся! Наверное, о любовном поцелуе я так никогда не мечтал. Вытряхнул я все из своего походного рюкзака: носки, мятые рубахи… Гляжу — нож, хороший, охотничий, купил когда-то с рук с получки за десять рублей. Ну, схватил я его и к ларьку. Дворами, конечно, не дай бог — кто увидит! От любой машины шарахаешься — не начальство ли?! Кое-как до ларька добрался. Как раз мужики идут, губы вытирают, пива напились вволю. Я — ребята, нож возьмите, похмелиться надо. Один остановился — что просишь? Да хоть на кружку, говорю, пива. Ну, мужик на меня посмотрел только и взял мне три кружки. Я от счастья и слова не мог вымолвить. Ну, сейчас, думаю, смаковать буду! И что б вы думали, ставлю перед собой эти три кружечки, хватаю одну — залпом выпиваю. Хватаю вторую и чувствую — пить не могу! Вот она стоит, а я не могу. Ослаб сразу, по́том покрылся, ноги дрожат — не держат, но это все ерунда, а главное — пить не могу! Вот же она стоит передо мною — темная, холодненькая, с белой пеной по краям, край посолен, — а пить не могу! Что ты будешь делать! Так и поплелся я, братцы, восвояси, то есть обратно в общагу. Из второй кружки даже половину не отпил, а третья вообще осталась нетронутой. Как вспомню, до сих пор жалко. Не ножа, конечно, а этой полной кружки пива. Сюда бы ее сейчас… Впрочем, у меня сейчас дело посерьезнее. Давай-ка, брат, последнюю ступенечку преодолеем, вот так… и вот так… уже и голова на чердаке… уже скоро, скоро…
Ну, что ж, почти добрался. Да, с месяц, наверное, тому назад дали мне вагон продуктов, с которым я должен был выехать к бригаде в дальний район. Бригада уже там была. Да вот не выехал, не успел. Вышел из конторы в обед, еще и раздумывал, помню, — сегодня выехать или уж завтра с утра, с этим самым вагончиком продуктов. Подхожу к столовой, вижу, два парня считают мелочь, вижу — на бутылку не хватает. Поглядел, вроде неплохие парни. Ну и взял им бутылку — жалко, что ли… Короче, пили до ночи, а ночевать пошли ко мне в вагончик. Среди шпротов, бычков в томате и ящиков с яйцами. Утром обнаруживаю, что от аванса, от восьмидесяти рублей, копеек двадцать осталось. У парней тех, естественно, тоже ничего. Ну что же делать-то? Похмеляться-то надо! А вагон с продуктами на что? Ну и пошло, День пьем, другой пьем. Дней через восемь — десять стало в вагончике от продуктов посвободнее. Тут угрозу мы какую-то почувствовали — вернее, это я один почувствовал, так как ребята мои случайные исчезли, я даже и не заметил когда… А меня вот в ЛТП оформляют. Оформили уже. И тогда подался я сюда, к дядьке на дачу. Но и здесь уже разыскали: сегодня к девяти придут. Наверное, вместе с участковым и Вандышев будет — заместитель начальника. Вандышев всегда все похороны, все юбилеи устраивает. Это его хлебом не корми — дай только какое-нибудь мероприятие организовать. Ведь как строитель он нуль без палочки. И вот надо же! Есть такие люди, всю-то жизнь вместо дела занимаются общественными делами, а выгнать нельзя — не пьют они, не то что я.
И почему это хорошим людям так тяжело жить на белом свете?! Я не о себе, я тут вспомнил одного спившегося мастера из Львова. Где-то мы с ним в Сибири повстречались, и он мне всю ночь о баянах рассказывал. Как же он, братцы, понимал предмет этот! Непостижимо! Просто непостижимо! Он рассказывал, а я музыку его баянов слышал, ей-богу! И вот бросил все, что-то в Сибирь погнало, в бараки, в холод, в пьянство. Кашлял он всю ночь простуженно, плакал даже. За что же такая жизнь, я спрашиваю?!
