Уж так она, Прасковья Кузьминична, попервости радовалась, что со временем должно открыться отделение с сауной в подвале! Конечно, она, как женщина здравая, понимала, что и у нее в душевом отделении чик-брык, кваску на вилочке, чего-нибудь подкрасят и подмалюют и все покатится, как и прежде. Свой, верный, вечно спешащий клиент у нее уже образовался. Теперь ей уже не обязательно посылать его через черный ход. Появились новые приемы. Она теперь и авторитетом может взять: «Этот товарищ раньше заходил занимать очередь», «У нас спортсмены две кабины абонируют, не кричите, пожалуйста…» А парочка душевых кабин, будь здесь с билетами очередь хоть до луны, у нее всегда закрыта, под ключом на всякий случай. Ну, может быть, чуть поменьше будут ходить, если сауна откроется. Ладно, она выдержит некое сокращение дохода, лишь бы трудящимся было хорошо. И уже когда совсем эту подвальную сауну сотворили, все было готово, стояли диваны со спинками и сиденьями из серого с синим кожзаменителя, осталось только марафет навести и она уже постоянных клиентов предупредила — им не все равно, куда рубль нести, в кассу или ей, — предупредила, чтобы через низ по служебной лестнице больше не ходили, все уже было готово к торжественному открытию, она возьми и спроси у тогдашнего директора: «А что с душевым отделением будет, когда в подвале сауну откроют?» «Мы через три дня, — ответил директор, — душевое закроем, поставим на реконструкцию, а года через два будет у нас отделение лечебных душей — циркулярный, шарко, воздушный». — «А я как же?» — спросила тут же Прасковья Кузьминична. «Как все, — отвечал демократ директор (это был первый директор, тот, который построил дачу на себя). — Можно обратно в общее женское, можно гардеробщицей». — «Понятно», — сказала Прасковья Кузьминична, и голос у нее не дрогнул, но тут же решила про себя, что пора менять ход событий.
В самом конце смены, выдраив свои кабины и закрыв отделение, она спустилась вниз по еще открытому служебному ходу и на новенькую деревянную обшивку, в сауне и в раздевалке, на новенькие такие удобные диваны плеснула слегка керосином. И ушла. Со сторожихой распрощалась, сумки свои подхватила — и домой. Но возле остановки трамвая что-то сердце у нее стало биться неспокойно, как бы лишнего не выгорело, вернулась, достучалась: «Кошелек забыла». Пошла за кошельком и бегом, бегом тут же вернулась к сторожихе: «Горим, матушка, звони пожарным!» А сама обратно в душевое, за шланг, которым мыла кабины, и бесстрашно, рискуя жизнью, полезла в огонь. Когда пожарники, уже закончив дело, уезжали, так прямо и сказали: «Благодарите не нас, а бабку Прасковью Кузьминичну, она баню отстояла». Правда, слухи какие-то ходили о запахе керосина. Но это слухи, а потом чем же тараканов травить, как не керосином, по-деревенски…
Так разве и сейчас, через три года, не повернет вспять она, Прасковья Кузьминична, события? Не встанет богатырским заслоном на дорогах неминуемой судьбы?
И все же как женщина она была мягка и мечтательна. Ее охватили прекраснодушные видения, где судьба сама выправляется, без ее усилий, и справедливость торжествует. Разве кому-нибудь хочется возиться с керосином, а потом, как лиса, петляя, сбивать с толку борзых, спускаться в огнедышащий подвал со шлангом в руках? А если бы ее трахнуло по кумполу пылающей доской? Значит, Зойка — сирота?! А она сама, Прасковья Кузьминична, бездыханная, в бедных цветочках лежит на смертном одре. Местком и дирекция присылают веночек из восковых тюльпанов, товарки суетятся с киселем и блинами на поминках. Нет, лучше всего этого не надо. Она человек скромный. И ей виделось другое: что пылающая доска упала на голову нетерпеливого нового директора. Или, выходя из горкомхоза, он оказался сбитым грузовой машиной. Или в бане обвалилась лестница, по которой этот директор неторопливо и одиноко шагал. Или пусть хоть кирпич упадет на голову — тогда все: она, Прасковья Кузьминична, тихо и мирно работает на своем золотом месте еще годик или два. Зоюшка благополучно выходит замуж. И все хорошо, спокойно, уютно. Вот только директор… Разве желает она, Прасковья Кузьминична, ему зла. Ни в коем случае. Он молодой и красивый парень, и лично ему она желает благополучия, счастья, детишек, жену-красавицу. А в веночке из пластмассовых, почти вечных цветов пусть лежит его скороспелая задумка быстро, по-солдатски все реконструировать, переделать, быть замеченным начальством и шагать все дальше и дальше. Шагай, голубчик, но не наступай на ее, Прасковьи Кузьминичны, межу!
Но это все неспокойные мечты, фантазии. Помечтать и пофантазировать, конечно, можно, но человек сам творец своего счастья, поэтому делу, рукотворному строительству своего будущего — время, мечтам и потехам — час.
