Но Прасковья Кузьминична — человек дела, она в бане хоть и малый винтик, старая кляча, будет тянуть там, где ее поставили. Вот так она, потирая ручонки, что все ее планы, кажется, осуществились, стали явью, жаловалась-причитала, а сама думала: «Прекрасно. Доход будет по-прежнему регулярно капать, и не один, и не два, и не три месяца. Как строите вы, товарищи строители, народу известно. Стройте, родненькие. А там посмотрим…»
Но будущему нетерпеливому зятьку Кольке Агапову, видимо, эта вялая незавершенка во где стояла, душу жгла — в последний раз упросил, сагитировал он своего дружка, такого же бедолагу, как и сам, прораба Вадика Пронина, и тот, азартный человек, целую свору работяг мобилизовал, сняв их предварительно с внепланового ремонта колхозного рынка, откуда никто добровольно уходить и лезть в подвал не хотел. Все с этими силами Вадик залатал, зачинил, замазал, где надо бетоном залил, зашил деревом, подсушил мощными промышленными фенами, и оглянуться не успели — все готово, сверкает, горит, хоть завтра открывай, если бы… Вот если и была закавыка, то она в столярке, в последней отделочной работе, которую надо было провести в помещениях. Работа на месяц, если хорошо, до пота, одному столяру взяться, и на два, если с прохладцей. И вот когда это все Прасковья Кузьминична увидела, подсчитала, сообразила, то сначала пригорюнилась: все, баста, закончились золотые деньки, пора свертывать предприятие, второй раз телогрейку в слив не запрячешь. А может, придумать что-нибудь новенькое, что-нибудь изобрести выдающееся? А что? Прасковья Кузьминична всю голову сломала, денно и нощно думала, как бы поломать это неправое дело. Ведь недаром ей ангел снился. Неужели не поможет? А тут уже и лес, и доски, вагонку завезли, на полу в подвале, в раздевалке разложили. Спустилась Прасковья Кузьминична вниз, в подвал, пахнет лесной свежестью замечательно душисто, и вокруг всех этих досок пляшет, суетится совсем молодой пацанчик, тоненький, худенький, вроде бы только из ПТУ.
— А ты чего здесь, голубчик, делаешь?
— Да вот прислали стены зашивать, парилку будем отделывать.
— Одного, бедненький? — участливо спросила Прасковья Кузьминична.
— Не одного, а самостоятельно.
— А живешь-то где, у папы с мамой?
— Да нет, в общежитии, я деревенский, здесь после армии.
— Ох, непутевый ты, одинокий ты наш, сиротинушка, — запричитала Прасковья Кузьминична, а в голове у нее в это время забрезжил некий очень коварный план.
«Сиротинушка» очень резво и с невыветрившимся армейским трудолюбием принялся за дело. На следующий день, когда Прасковья Кузьминична спустилась на разведку вниз, то увидела, что все доски у «сиротинушки» уже разобраны и рассортированы, стенки парилки освобождены от старых лесин, инструмент и даже переносная циркулярная пила наготове, блестят в общем, работа кипит.
И тут она, жалостливо, по-матерински взглянув на молодого столяришку, сказала:
— Сынок, ты кушал ли сегодня?
— Некогда мне, мамаша. Шапку схватил да на работу. Вот в час пойду и пообедаю.
— Негоже так, сынок, — очень ласково, ангельски пропела Прасковья Кузьминична, — я вот тебе покушать принесла.
И здесь быстро, как хороший официант, развернула Прасковья Кузьминична принесенный с собой плат, покидала на него аппетитной домашней снеди, а потом откуда-то из складок халата достала и четвертинку.
— Да не пью я, мать, не приучен.
— Рабочий человек, — сказала Прасковья Кузьминична очень рассудительно, — должен пить — это традиция. Мы с тобой, сынок, только пригубим.
— Ну, если пригубим, то можно.
Вот с этого все и началось.
С утра бравый «сиротинушка», которого, как оказалось несколько позже, звали Володей, вовсю вкалывал, раздавался звон циркулярной пилы и электрорубанка а уже часов в одиннадцать Прасковья Кузьминична спускалась, выкроив полчасика у своей душевой команды, спускалась вниз и с ласковыми охами и ахами кормила, а главное, поила Володю.
Процесс спаивания юного «сиротинушки»-столяра происходил с выдумкой и бездной разнообразных ухищрений. Тип оказался к алкоголю довольно стойкий: водку не любил — горькая, в пиве толка не понимал — противно. Но где наша не пропадала! Где не побеждал изворотливый ум Прасковьи Кузьминичны! Она придумывала различные предлоги и события, которые никак не могли пройти всухую. Здесь был и день ангела Володи, и святой Пантелеймон — покровитель столяров и умельцев, и пасха. А советские, а международные, интернациональные праздники! Когда день был свободен от них, на помощь приходил год молодежи, объявленный ЮНЕСКО. Хочешь не хочешь, научишься сначала разбираться, а потом и полюбишь напитки забвения.
