На пустыре когда-то стоял колхозный двор, но война смахнула его с земли, река, сменив русло, расширила на эту территорию свою власть, а ферму построили на новом месте.
Страшников вздохнул, зашагал через пустырь, но, не дойдя до проселочной дороги, снова остановился: на Дорожках — так называли поплавчане расчищенные фундаменты довоенных строений — сидел какой-то человек.
Сенька подошел поближе и узнал своего хромоногого соседа — Егора Кошелева.
— Наше вам! — дотрагиваясь пальцами до козырька фуражки, — сказал Сенька. — О чем задумались, Егор Иванович?
Кошелев обернулся.
— А-а… — сказал он. — Сенька… В лес ходили, Арсений Алексеевич?
— В лес… — Сенька стащил с плеча ружье и уселся рядом с соседом. — Только нема в лесе ничего…
— Н-да… — вздохнул Кошелев. — Пустовато стало…
— Куды все девается? — Сенька похлопал себя по карманам и вытащил портсигар, на крышке которого были изображены парашютисты. — Ты вот скажи, Егор Иванович, куды подевалось все, а?
Он раскрыл портсигар и протянул его Кошелеву.
— Не, не буду… — помотал тот головой. — Не хочется воздух отравлять. Ты вот чуешь, какой он тут?
— Воздух как воздух… — заслоняясь от ветра, чтобы не погасла спичка, проговорил Страшников. — А ты, Гоша, чего здесь? Воздухом дышишь?
— Дышу, — ответил Кошелев. — На то я и человек, Сеня, чтоб дышать.
На это Страшников не нашел что ответить, пожал плечами и стал смотреть прямо перед собой, наблюдая, как рассеивается на ветерке дымок папиросы.
После войны на этом месте оставались развалины, но скоро они исчезли — почти все печи в поселке были сложены из здешнего, словно специально для печей изготовленного кирпича. Выбрали даже обломки, и поэтому бетонные фундаменты поднялись над землей. Кое-где внутри фундамента густо росли ольховые кусты.
— Слушай! — отвлек его голос Кошелева. — А ты бы хотел здесь жить?
— Ну, здрасте… — сказал Страшников. — А где я живу?
— Ты не понял, — вздохнул Кошелев. — Я не про поселок говорю, а вот про это место. Вот ежели тут, на фундаменте, дом поставить, а?
Сенька пожал плечами.
— Место жутковатое, — сказал он. — И до магазина далеко. Баба со свету сживет…
— «Баба»… — задумчиво повторил Кошелев. — Дак я ведь к этому и толкую, сосед, что если без бабы жить…
— Как это? — удивился Страшников.
— Ну как, как… Так вот и жить сообща. Баба, она сама собой, пусть на старом месте живет, тут, значит, без нее, сообща то есть. Ну?
— Не-е…
— Вот, елки зеленые! Ну вот следи. Ты где ночуешь, если выпьешь по-праздничному? Во. Только не в дому, а, скажем, в канаве, в канаве. Не-не… Не ерепенься. И я тоже в канаве ночую. И все в канавах ночуют. На холоду здоровье последнее гробят. А тут, тут бы в тепле были. Хоть водку пей, хоть дерись, хоть про политику разговаривай. И все в тепле… И главное, люди чужие не видят. Разговоров нет… А как отгулял положенное, так, значит, и назад. Просекаешь теперь, к чему веду?
— Хы! — Страшников покрутил головой. — Чего ж тут не понять. Только ведь, Егор Иванович, ты как дитя малое. Дом-то это тебе не будку собачью построить…
— То-то и дело… — значительно проговорил Кошелев и, помолчав чуть, добавил: — Тут, сосед, одному ничего не сделать. Тут, дорогой мой Арсений Алексеевич, пайное дело требуется. Кооператив, по-новому…
— Кооператив?
— Ну! — Кошелев повернулся к другу и нервно взмахнул рукой: — Ты посмотри, Сенька, ведь, как мы, почитай, все мужики в поселке мыкаются. А чего, рук у нас нет?
— Ну, руки-то есть…
— Материалу, может, не хватает?
— Матерьялу… — Страшников презрительно скривился. — Да, бывает, за чекушку несчастную такой материал спускаешь, что самому выть хочется. Ну уж ты и сказал, Егор Иванович!
— Дак чего ж мы сообща дворец не выстроим, а?
Сенькино лицо — этак вот тучка находит на солнце — потемнело было, но — уносит ветер тучку — осветилось.
— Я-я-гор Ива-аныч! — вскакивая, закричал Страшников. — Да ведь тебе бюст в этом дому поставить причитается!
И он заключил соседа в объятия.
Потом, когда поостыли чуть, сели. Принялись считать, кого следует взять в пайное дело.
— Алехина? — сказал Кошелев.
— Алехина! Алехина это да, — кивнул Страшников. — Алехин — туз. А пойдет?
— Пойдет… Он жены сильнее начальства трусит. Значит, раз. Шкробкина?
— Шкробкина можно… Он мужик хороший.
— Два… Таганкина?
Страшников поморщился.
— Можно Таганкина, — сказал он. — Он с виду только дурной, а так ничего…
— Громыкина надо. У него транспорт весь.
— Без Громыкина и затевать нечего, — согласился Страшников. — Данчукина?
— Это завклубом который? — переспросил Кошелев.
— Ну, а на баяне играть будет…
— Ладно… Пусть играет… — Кошелев задумался. — Семеро уже с нами получается. Еще человек пять, и хватит…
— Верно, — сказал Страшников. — А то не повернуться будет в доме. Давай Александрова возьмем. Он вологодский. Печки класть может.
Взяли и Александрова. Взяли Бетокина. Не стали протестовать против Старостина. Тоже мужик хороший, так вмазывает, что деревья потом ломает. Припомнили еще нескольких плотников.
— Э! — воскликнул вдруг Кошелев. — Казаченкова-то забыли…
— Куды уже, — хмурясь, сказал Страшников. — И так комплект полный…
