— Ничего. — Кошелев улыбнулся. — Один человек лишний — это ничего. А он обижаться будет, если не возьмем.
— Ну и пущай обижается на здоровье… — сказал Страшников. — Вот уж я плакать буду…
Теперь нахмурился и Кошелев.
— Ну и злопамятный же ты, Сенька, — проговорил он. — Вы ж с ним уже три года как поцапались, а ты до сих пор зуб на него точишь.
— Да при чем тут поцапались? — Страшников пожал плечами. — Ничего мы не цапались. Просто дерьмо он, поэтому и говорить о нем нечего.
— Сам ты дерьмо, — сказал Кошелев. — Да ты знаешь, лучше я уж Казаченкова возьму в кооператив, а тебя пускай не будет. Ты вот только на меня, Сенька, не обижайся, а говённый у тебя характер.
— Значит, я дерьмо? — чуть побледнев, спросил Страшников.
— Я не говорил так, — уклончиво ответил Кошелев. — Я только характер твой имел в виду. Нехороший у тебя. Сенька, характер.
Страшников криво усмехнулся.
— Ну-ну… — сказал он, вставая. — Значит, без меня дом будешь строить?
Кошелев отвел глаза.
Сенька неожиданно звонко засмеялся.
— Ну, ты меня насмешил, Егор Иванович! — утирая глаза, сказал он. — А вот такая версия тебе в голову не приходила, я? Ты не подумал, что ведь и без тебя построить можно… Ну, подумай сам, какой с тебя, хромого, толк-то, а? Ты уж, конечно, извиняй, но только нечего тебе в нашем пае делать с твоей ногой…
— Э! — сказал Кошелев и зло сощурился. — Да ты, я смотрю, нахал, мальчик…
Страшникову, как и ему, близилось под сорок, и называть его мальчиком было конечно же оскорблением.
Страшников, однако, не обратил внимания.
— Да, Егор Иванович, — скорбно сказал он. — Пожалуй, точно не примем мы тебя в пай. Ты уж извиняй, конечно, сосед, но… — Сенька развел руками и нагловато ухмыльнулся. — Селяви, сосед…
Он поднял с земли ружье и забросил его за спину.
— Ну пошел я. Надо с мужиками успеть переговорить. Бывай.
Кошелев остался на Дорожках один.
Ни с какими мужиками Страшников договариваться не стал. Еще не дошел до дома, а ему уже стало грустно, что он поссорился с соседом. «Ну и черт с ним, с Казаченковым, — думал он, сворачивая к продуктовому ларьку. — Ну и был бы, так что?»
Он взял в ларьке пол-литра и потом долго сидел на берегу, в своей моторке, и пил из горлышка.
Отсюда, с берега, он видел, как вернулся сосед. Через минуту тот вышел из дома и, оглянувшись по сторонам, быстро заковылял по улице, потом скрылся за поворотом.
«Договариваться пошел…» — отметил Сенька и отхлебнул из бутылки.
Назад вернулся Кошелев уже в сумерках. Он сильно покачивался. «Обмывали…» — проницательно отметил Страшников и вздохнул — его бутылка была уже пуста.
На этот раз Кошелев на стал даже заходить в дом. Он сразу направился в сарай и через минуту вышел оттуда с ломиком в руках. Не оглядываясь, направился по тропинке в сторону пустыря.
«Вот и все… — грустно подытожил свои наблюдения Страшников. — Селяви, товарищ Сенька».
Он повертел в руках пустую бутылку и уронил голову.
Странное дело. С самого начала Сенька прекрасно знал, что ни к каким мужикам он договариваться не пойдет, но сейчас, когда время было упущено, ему сделалось досадно и больно.
Пришел на мостки Сашка, девятилетний сын Страшникова.
— Папка, — ковыряя пальцем в носу, сказал он, — мамка тебя прибить сулила.
Страшников тяжело вздохнул.
— Палец сломаешь… — вздохнув, сказал он. — На вот ружье. Снеси домой.
Сашка послушно взял ружье. Постоял еще на берегу, потом, видимо озяб, волоча за собой ружье, побежал вприпрыжку домой.
Зябко стало и Страшникову.
Он медленно встал.
Пошатываясь пошел к дому, но во дворе остановился, наморщил лоб. Махнул рукой и направился к дровянику. Там решил заночевать.
Но возле дровяника он споткнулся о кувалду и, матюгнувшись, поднял ее, чтобы отбросить прочь. Но не отбросил… Снова наморщил лоб, что-то соображая.
«Э! — подумал он. — Прибьют так прибьют! А только и им не пользоваться».
Удобнее перехватил кувалду и легко, без разбега, перепрыгнул через заборчик.
Пока он добрался до Дорожек, совсем стемнело. И в этой густой осенней темноте стоял такой грохот, что можно было подумать, будто здесь строят целый город.
Кусая губы, Страшников зашел к Дорожкам со стороны кустарников. Поплевал на ладони и поднял кувалду.
«Строите? — насмешливо спросил он вроде бы у тех, кто грохотал за кустарником. — Ну, стройте, стройте…»
И изо всей силы опустил кувалду на фундамент. Брызнули по сторонам осколки бетона…
Так, как в эту ночь, Страшников еще никогда не работал.
— Вот вам! — занося кувалду, сипел он. — Во-от!
Рубаха взмокла от пота, пятикилограммовая кувалда, словно детский мячик, прыгала в Сенькиных руках, но потом, часа, может, через два, когда уже вплотную подошел к кустам, что-то вдруг екнуло внутри, и он, уронив кувалду, повалился в сухую траву и покатился по земле, кусая ее…
Потом наступило словно забытье.
Очнулся Сенька, когда сердце уже успокоилось и кровь не так оглушительно билась в висках. Стерев рукавом с лица налипшую грязь, сел. За ольховыми кустами по-прежнему работали, но и там, видимо, устали. Удары были редкими и слабыми.
Сенька раздвинул ветви и выглянул.
