— Я тоже, когда за партой в школе сидела, всему верила, что учителя ни скажут. — Она снова будто отдалилась, хотя тепло их рук смешалось: они еще никогда так не были близки друг другу, как сейчас — Думала — кончу десятый, а там открывайся шире белый свет — куда захочу, туда и полечу! Инженером хочешь быть? Пожалуйста! Врачом? Милости просим! На море тебя потянуло — плыви на здоровье! Дорога никому не заказана, только старайся, не ленись!.. Нам ведь это с первого класса внушили, и если в деревне что не так и хлеба не досыта, все равно верила в песню, что молодым всегда у нас дорога, что так оно по песне все и будет!.. И еще так умом раскидывала: пускай в нашем колхозе председатель пьяница, и грубиян, и матерщинник, а вокруг него подхалимы, один другого чище, но это не значит, что всюду жизнь такая! Отъезжай от нашей деревни двести или триста километров — и там уже все по-другому… Так я и жила — пела в самодеятельности, утильсырье собирала, на танцы в клуб бегала, в избе все сама делала — просить не надо! Схоронила первым отца, потом мать, голосила, убивалась, думала, что жизни конец, что не смогу жить без них, а жизнь сильнее нас, она вон какое дерево: пришел весной черед — и оно опять в листья наряжается, будто и не стояло голое… Все человек может вынести — и голод, и разлуку, и когда самые близкие уходят из жизни, и напраслину всякую, а вот когда тебя за человека перестают считать, тут себя не пересилишь, а если и пересилишь, то сломаешься… Хуже этого ничего не бывает!
— Да, да, конечно, — как эхо отозвался Иван.
Казалось, он все это слышал от Кати раньше, но сегодня каждое слово будто звучало для него впервые и тревожно отзывалось в душе.
— Может быть, тебе неинтересно про все это? — вдруг сухо спросила Катя. — Может, в клуб пойдем?
— Говори, говори. Не хочу я ни в какой клуб…
