Всякий раз, когда Иван слышал о религии, или видел старушек, выходивших после службы из церкви, или сталкивался на улице с длинноволосым священником в черной рясе, он воспринимал это как нечто далекое от него. Он не верил в бога с детских лет, а окончательно помог ему утвердиться в этом Тишка-горбун. Это случилось на десятом году его жизни в глухой лесной деревушке в Мещере, где в ту пору учительствовали отец и мать Ивана. Как все деревенские мальчишки, он жил вольной жизнью — гонял голубей, ходил в лес за грибами, сидел с удочкой у озера, таская бронзово-литых карасей, ездил в ночное. Но самым любимым местом их крикливой ватаги, которой верховодил Тишка-горбун, была вознесенная высоко в небо колокольня старой полуразрушенной церкви с ободранным куполом и погнутым крестом. Сюда они приманивали голубей, отсюда открывалась вся деревня с тесовыми и соломенными крышами, плывущими, как плоты по реке, и бор, кативший в синюю даль зеленые, гудевшие в ветер волны. Из этой дали возник однажды белый, с рыжими подпалинами дым, он круто поднимался в небо, разрастался, как уродливый гриб, и тогда вся деревня поднялась на ноги, наполнилась криками, звоном, мычанием коров. Бежали мужики с лопатами и топорами, торопили лошадей с плугами, бренчали ведрами бабы и ребятишки. Все торопились к поскотине, чтобы лишний раз опахать деревню, нарастить вокруг нее земляной вал и не дать огню подступить к избам. И лесной пожар, подышав красной пастью, обдав избы дымом и копотью, смирился и отступил. С колокольни следили за его бросками и повадками, дежурили там ночами, пока не минует угроза. С тридцатого года, когда с колокольни спустили колокол и он ударился о землю и треснул, церковь служила складом, где хранили зерно и артельное имущество. Каждую осень к ее покривившемуся каменному крыльцу подкатывали машины и мужики, сгибаясь под тяжестью пятипудовых мешков, бегали гуськом по широкому настилу в распахнутые литые двери. В церкви между колоннами были сбиты из досок высокие закрома, их засыпали доверху, так что распятый Христос в алтаре увязал израненными ногами в холмистых россыпях зерна. Иван с дружками обычно вертелся около машин, был рад-радешенек, если позволяли прокатиться до полевого стана и обратно, охотно бегал за папиросами и водкой для мужиков. Но быстрее всех и раньше других поспевал Тишка-горбун, их коновод и заводила. Тишка-то и просветил всех однажды насчет бога, да так ловко, что Иван запомнил этот случай на всю жизнь. В тот день они играли на паперти в бабки и не заметили, как около них остановилась маленькая сгорбленная старушка, вся в черном с головы до пят, с корявым батожком в цепких подагрических руках. «Аспиды! — зашамкала, засвистела она сквозь редкие зубы. — Иде это вы затеяли игру? Кыш отседова! Басурманы-ы!» Ребятишки прекратили швырять свинцовые битки, притихли, но Тишка нашелся: «Ишь, раскаркалась! — грубо оборвал он. — Где это ты, бабуся, бога видела, если его в помине нету?» Старуха взъерошилась, как хищная птица, затрясла в гневе суковатой палкой. «Антихристы! Богохульники! — зло и неистово шипела она. — Придет на вашу голову кара небесная!.. Гореть будете в геенне огненной!..» Тишка и тут не растерялся, смял на тонких губах ухмылку. «А ты слышала, бабуся, как в одночасье поплыли через речку комсомольцы и богомольцы? — спросил он. — Значит, так… В одной лодке верующие, а в другой безбожники. Не успели до середины доплыть, откуда ни возьмись ветер, штормина поднялся. Богомольцы сбились в кучу, как овечки, молитвы читают, спаси нас, господи! А комсомольцы песни поют, воду из лодки вычерпывают и гребут посильнее. Они и добрались до другого берега целые и невредимые, а богомольцы ко дну пошли! Отчего, скажи, тогда их твой боженька не спас? Где же он был?» Старуха пыталась достать Тишку палкой, но горбун увернулся, и вся ватага, смеясь и улюлюкая, рванулась за своим вожаком. Иван поверил в тот раз каждому слову Тишки, хотя позже, когда он думал об этом случае, его смущало только одно — а почему молодые парни, да к тому же еще комсомольцы, не стали спасать тонущих стариков и старух, а были озабочены только тем, как бы им самим поскорее добраться до берега, а главное — оказаться правыми в споре с богомольцами?
Повзрослев, Иван уже с улыбкой вспоминал о Тишкином рассказе, похожем на притчу. Сам он относился к верующим терпимо и безразлично. Если вера в бога кого-то может утешить, пусть человек молится хоть на деревяшку, лишь бы ему помогало. Было просто смешно и нелепо бороться с малограмотными и темными старухами и доказывать им, что религия им не нужна или вредна, когда она была для них, может быть, последним духовным прибежищем. Их вера уйдет вместе с ними, а молодые будут жить по-своему, они люди другого века, они начитанны, образованны и смогут найти смысл своей жизни в служении великой идее.
