— Ну как вам не стыдно? Зачем вы напоили его?
— Он что, грудное дитя, что ли? — отозвалась Катя. — Мы ему бутылку с соской в рот не совали, чтоб он пил молочко от бешеной коровки…
— Успокойтесь, Тося! — Каргаполов подошел к девушке и положил руку на ее плечо. — Гуляли тут охотники на берегу, а мы шли мимо и оказались в компании… Из лагеря пошли — не поели, вот он и опьянел от полстакана коньяку!
Тося закрыла ладонью глаза, постояла так, и когда отняла ладонь, лицо ее снова было спокойным и светлым, но и спокойствие и светлость были какими-то застывшими, ледяными.
— Я пойду. — Она помолчала. — Заведу радиолу, поставлю новую пластинку — купила на днях… Вы-то придете?
— Конечно, — пообещала Катя. — Дадим немного поспать Андрею и нагрянем втроем! Иди — и не мути себе Душу…
— Да я ничего. — Голос Тоси уже потеплел, и теперь в него просочилась обида. — Вот ты же не стал пить, Ваня? А он почему? С какой радости?
Не дожидаясь ответа, она махнула рукой и выскочила в сени. Дверь так громыхнула, что в посудном шкафике тоненько звякнули рюмки.
Иван и Катя стояли посредине избы в полной тишине, прислушиваясь к удалявшимся шагам.
— Жалко девку, — Катя вздохнула. — Душевная, жалостливая — все готова отдать, лишь бы другому человеку было хорошо, а сама абы как… Пропадет она тут ни за что ни про что…
— Ее же никто насильно здесь не держит? Она-то вольная птица — у нее ведь и диплом, и паспорт есть.
— И куда она с дипломом и с паспортом? Те же невеликие деньги в любом месте с ее образованием, а на них и не расцветешь и не увянешь, будешь хлеб с картошкой жевать, и только! Да и любит она свою работу. В деревне можно и огородом прокормиться, и молоко подешевле, а рубли на одежонку сберечь! Досидит в девках до последнего срока, пока не отчается, а потом за первого попавшегося пьянчугу выйдет и будет с ним всю жизнь мыкаться. Она ведь не знает, что Андрей на последнее свидание явился… Все боюсь, чтоб не сломал кто походя ее жизнь — как те березки нынешней весной!
— А что с березками? — спросил Иван, избегая неприятного напоминания.
— Сажали мы весной березки около клуба, ребятишек из школы позвали — они ямки копали, мы с Тосей воду на коромыслах таскали, поливали, чтоб лучше прижились. От этих березок ровно светлее стало вокруг, а через недели две они листок выбросили… Мы с Тосей прямо наглядеться на них не могли. И что думаешь? Ночью кто-то взял и поломал их все до одной или с корнем выдрал!
— Вот паразиты!
— И откуда в человеке такое — исковеркать, испоганить, наплевать в душу? Нате, мол, вам, не радуйтесь шибко! Мы вот захотели — и всю вашу красоту пополам через колено!.. Да разве эту заразу выведешь когда? Сроду она не переведется!..
— Нет, нет! Переведется! — с жаром отозвался Иван и шагнул к Кате, стараясь поймать ее взгляд. — Для этого мы и живем, чтобы все это до конца вывести! Не дураками же движется жизнь, а умными людьми, пойми ты!.. Надо бороться за человека, за его сознание…
— Так-то оно так, — Катя не расставалась с горькой ухмылкой, — но возьми тех же охотников на берегу… Вроде и обличье у них культурное, а нутро-то все равно все из старья — все шитое и перешитое, на одних заплатках держится…
— А я думал, они понравились тебе! — поразился Иван. — Или ты Николаю отказать не могла?
— Вот и не угадал! — Лицо Кати осветилось плутоватой улыбкой. — Это я, Ваня, чтоб тебя позлить!
— Выдумывай!
— Нет, правда! — Катя мотнула головой. — Как Андрей признался, что вы прощаться пришли, так мне все стало трын-трава! Прощаться так прощаться, хоть дым коромыслом!
— Зачем же ты так? Вот чудная! — На душе у него вдруг стало легче. — Разве ты не видишь, что ты значишь для меня? Я ведь о тебе день и ночь думаю…
Он говорил ей что-то еще — бессвязно и торопливо, казалось, для того, чтобы самому утвердиться в том, что зрело в его душе с той минуты, как он очутился с Катей в избе: он должен увезти ее из деревни, он не имеет никакого права оставлять ее здесь. Но что же мешало ему до этого последнего свидания сознаться в том, что в его жизни нет и не будет более близкого и родного человека, чем Катя?
Она смотрела на него в счастливой растерянности, то смежая густые ресницы, то, как от испуга, распахивая их широко, и тогда в глубине ее темных зрачков что-то начинало мерцать, завораживая, делая ее еще более прекрасной. Он завладел ее руками, качнулся и припал пересохшим ртом к ее губам. Пол поплыл под ногами, как плот по реке, избу как заволокло туманом, и на какое-то время они потерялись в нем, забыв обо всем на свете, не в силах оторваться друг от друга…
— Постой!.. Ваня!.. Дай передохнуть, — тихо попросила она, чуть отстраняясь, в голос ее проникла дрожь, и дрожь эта странно волновала и тревожила Ивана. — Пойдем на волю, душно тут…
