Он послушно вышел следом за нею в сени, спустился по ступенькам крыльца во двор, белесый от тумана. Держась за руки, как дети, они постояли с минуту в сырой, сочащейся невидимыми капельками тишине, потом, не сговариваясь, пошли к калитке, ведущей в сад, шагнули в нее разом и, на мгновение застряв в проеме, замешкались… Катя засмеялась счастливо и беззаботно, а Иван снова обнял ее, нашел ее теплые губы. И когда уже нечем было дышать, она отстранилась, пружинисто оттолкнулась руками и быстро-быстро пошла в сумеречную, будто залитую полой водой глубину сада, но Иван догнал ее, притянул к себе, и, чуть покачиваясь, сбиваясь с тропинки, каждую минуту останавливаясь и целуясь, они побрели мимо выплывающих из тумана черных деревьев, не чувствуя летящих сверху холодных капель. Перед раскрытой дверью амбарчика, глянув в темный провал его, они замерли, прерывисто дыша и как бы не решаясь переступить через низкий порожек, затем нырнули в густой, дохнувший запахом свежего сена мрак и прижались друг к другу. Иван вдруг оробел, сотрясаемый внутренней дрожью, он держал ее за плечи, точно боялся, что стоит ему отнять руки, как она оторвется и исчезнет, растает в этой темени. А может быть, он робел совсем от другого, потому что никогда в жизни, если не считать нескольких случайных встреч, не прикасался так близко к тому, что было и жгучим желанием, и любовью, и тайной. А руки не знали стыда и замешательства, они торопливо обшаривали Катю, и она, помогая им, подчинялась каждому их движению.
— Ну чего ты? Чего? — расслабленно и нежно вышептывала она. — Пуговки все оборвешь, дурной… Погоди, я сама…
Оглушенный ударами крови в висках, Иван уже не слушал ее, весь во власти мучительного нетерпения, и Катя отступила перед его настойчивостью. Блуждая по амбарчику, они очутились около деревянной кровати в углу, и все, чего Иван добивался, произошло так быстро, что он удивился и отпрянул, испытывая не облегчение и радость, а унижение и стыд. Ему казалось, что он в чем-то обманул, обделил доверившуюся ему женщину и теперь любые слова бессильны вернуть ее. Зарывшись лицом в подушку, он подавленно молчал, пока Катя не притянула его голову к себе на грудь, не запустила пальцы в мягкие кольца его волос.
— Не мучайся зря, Ваня, не страдай! — по-матерински ласково утешала она. — Ты же парень еще, а не мужик, в силу не вошел… Полежи рядышком, отдохни, и все будет как надо… Слышь?
— Я люблю тебя, Катя! Люблю! — благодарно шептал Иван, растроганный тем, что она поняла его терзания и муки и заранее простила ему все. — Хочешь, завтра поженимся?
— Не торопи судьбу, Ваня… Может, тебе совсем другая женщина нужна, покультурнее меня… Что я тут в Белом Омуте видела?
— Ты лучше всех! Ты сама не знаешь, какая ты! — пылко убеждал Иван, гладя ее руки и обдавая жарким дыханием. — Мне ничего не надо, кроме тебя…
— Нашел кралю — как бы не украли! — Катя довольно и тихо засмеялась. — Я вон иногда думаю — а есть ли у меня парнишка или я еще в девках бегаю? Витька на другой год в школу пойдет, а у меня ветер в голове… Или это потому, что я еще не жила на свете, ни ласки, ни хорошего слова не слышала?.. Вот и с тобой лежу рядом, а кто я тебе — ни жена, ни девка, ни любовница, и нисколько мне не совестно…
— Как ты можешь так говорить? Может, чище и добрее тебя никого на свете нету, а ты еще перед кем-то каяться хочешь!
— Все равно. Не обманись, отмерь сто раз, прежде чем меня с моим довеском брать!
— Да для меня Витя то же, что и ты!.. Раз он твой, значит, и мой! Пойдем завтра с утра в сельсовет и распишемся!
— А завтра нас никто не распишет. — Катя снова засмеялась. — Забыл, какой завтра день? Воскресенье! Выходит, зряшные твои хлопоты. До понедельника не опомнишься, так и быть — пойдем! Я баба рисковая, мне терять нечего… Неужто и ко мне счастье во двор заглянуло? За что? Чем заслужила? Может, тем, что ждала и бог услышал про меня и пожалел…
Таким быстрым был переход от смеха к слезам, что Иван растерялся, услышав, что Катя всхлипывает.
— Что с тобой? Отчего ты плачешь?
— Видно, от радости… Прости меня, Вань…
Он гладил ее влажные щеки, вдыхал аромат кожи и волос, робко и нежно касался ее губ, и она притихла у его бока, обмякла, дышала ровно и покойно, точно забралась на высокую гору и могла теперь неторопливо отдышаться.
За стенами амбарчика шарил по кустам откуда-то прокравшийся ветер, порывы его все усиливались, иногда он налетал на железную крышу, и тогда казалось, что кто-то бежит по ней, проминая гулкие листы. Потом все стихло, лишь изредка срывались с веток над крышей гроздья капель и вразнобой барабанили по железу. Не давая отстояться тишине, через равные промежутки начинал высверливать сверчок, пахло сохнущей травой, в раскрытую дверь амбарчика волнами наплывал влажный воздух. Иван и Катя лежали, тесно прижавшись друг к другу, не шевелясь.
— Вань, мы же на всем чистом лежим, — сказала Катя. — Я все сегодня сменила — и простыни, и пододеяльник, и наволочки… Давай разденемся.
