Состав коалиционного правительства отражал прогрессивные элементы в тогдашней польской парламентской политике. Премьер-министр Винценты Витос, глава Пястовской партии, был из галицийских крестьян, которого русские могли бы назвать кулаком. Это был человек, добившийся всего благодаря собственной смекалке, и по-прежнему надевавший простую рубаху и штаны, принимая иностранных послов. Вице-премьер Дашиньский был убежденным социалистом, ветераном многих забастовок и арестов, поседевшим юристом, отказавшимся от дворянского титула, яростно стремившимся к триумфу пролетариата. Министры-консерваторы, Скульский, Грабский и Сапега, были опытными и уравновешенными управленцами. Именно их имели в виду советские авторы, когда говорили о “правительстве помещиков", или о “правительстве полковников”. Современные польские историки объясняют, что коалиционное правительство 1920 года было “жестом господствующего класса по отношению к народным массам”.[174] Так или иначе, но правительство Витоса и Дашиньского действительно стоит рассматривать как народное правительство.
Вторжение в Польшу с востока неизбежно ослабляло позиции правительства в продолжающихся территориальных спорах на западе и севере. Этой ситуацией с легкостью воспользовались соседи Польши. 11 июля польских голосов на плебисците в Восточной Пруссии было меньше, чем ожидалось. Алленстайн (Ольштын) и Мариенвердер (Квидзын) проголосовали за то, чтобы остаться в Германии. 28 июля Совет Послов в Париже арбитражным путем разделил Тешинскую Силезию на две части, подарив Чехословакии угольный бассейн и сталелитейные предприятия. В нормальных условиях польское правительство едва ли спокойно перенесло это решение, отделившее 130 тысяч поляков от их родины. 19 августа в Силезии вспыхнуло восстание населения, с требованием поддержки от Варшавы против повторяющихся немецких провокаций.
В течение всего лета Польша была охвачена волной возбуждения. Наступление Красной Армии усиливало все эмоции. Класс собственников в опасении за свою собственность становился еще более стяжательским, католики, опасающиеся за свою религию, становились более религиозными, революционеры, в ожидании революции, становились еще более революционными, полиция, перед лицом беспорядков становилась более репрессивной, патриоты становились еще патриотичнее. Польское общество быстро поляризовалось. Безразличие стало невозможным. Власти делили население на преданных граждан и потенциальных предателей. В середине июля началась кампания превентивных арестов. Основными жертвами ее стали коммунисты, профсоюзные активисты и евреи[175]. 20-21 июля военные оцепили несколько рабочих районов Варшавы. Было арестовано шестьсот человек. Лидеров профсоюзов вызвали для допросов. Профсоюзы ткачей и металлургов были распущены, а помещения их комитетов разгромлены. Еврейский “Бунд” был запрещен, солдат-евреев, многие из которых были добровольцами, отозвали из их полков и выслали с фронта, медсестер-евреек уволили из Красного Креста, Еврейский госпиталь в Варшаве был оцеплен, после чего оттуда вывели двадцать человек, подозревавшихся в коммунистических симпатиях[176]. Большинство их этих несчастных, общим числом около трехсот, было отправлено в единственное место, достаточно большое, чтобы принять их всех - лагерь советских военнопленных в Домбе под Краковом.
Общественное возбуждение 1920 года отразилось и на польской культурной жизни. Театральной сенсацией сезона стала постановка пьесы Стефана Жеромского “Белее снега”. Сюжетом пьесы был конфликт в семье землевладельцев, старшие члены которой сопротивлялись попыткам сына облегчить долю крестьян. Пьеса заканчивалась гибелью всей семьи от рук большевистских мародеров. Будучи впервые показанной во Львове, пьеса вызвала возмущение, в Кракове же была встречена овацией. В Варшаве в течение многих недель с аншлагом шла оперетта “Уланский майор”, в которой поляки спасают от красных замок, под сопровождение патриотических песен и народных танцев. Адам Аснык написал историческую драму на тему антироссийского восстания Костюшко в Раславицах в 1794 году. Композитор Лахман умудрился сочинить воскресную мессу “Resurrectionis Jesu Christi Missa”, используя мелодию национального гимна. Этот чудовищный замысел, месса на мелодию мазурки, много говорит о сумятице в духовной жизни поляков того времени.
