Вечером того же дня загремели петарды, Фуцзядянь словно ожил. Под треск взрывающихся хлопушек У Ляньдэ получил сведения об эпидемии за этот день. Умерло на пятнадцать человек меньше, чем днем ранее, за последние полмесяца число умерших первый раз пошло на спад – чудо наконец случилось! У Ляньдэ был крайне воодушевлен и немедленно набросал телеграмму Ши Чжаоцзи, сообщая эти ободряющие новости. Но его посыльный смог отправить телеграмму только ранним утром второго числа. У Ляньдэ вернулся к себе, и стоило его голове коснуться подушки, как он провалился в сон. Во сне он увидел, как возвращается в Тяньцзинь, а его жена Хуан Шуцюн с сыновьями Чангэном и Чанфу пришли на вокзал его встречать, они как будто бы только что посетили храмовую ярмарку, поэтому у старшего сына в руках крутилась под ветром разноцветная вертушка, а второй сын держал в руке изящный фонарик в виде карпа. У Ляньдэ соскучился по младшенькому шестимесячному сыну Чанмину и спросил жену, почему та его не принесла? Хуан Шуцюн со слезами ответила: «Чанмин уже обратился в масло для неугасимой лампады».
У Ляньдэ от испуга проснулся и стал вспоминать слова жены во сне, они были не к добру, и его пробил холодный пот. Он включил свет и подошел к окну. Как бы ему хотелось узреть на небе тропинку, по которой он за мгновение перенесся бы на порог своего дома в Тяньцзине!
Оконное стекло было наполовину покрыто белоснежными морозными узорами, зигзаги их силуэтов походили на сверкающие белоснежные зубы. Он подумал, что Чанмин как раз дорос до молочных зубов, может быть, у него прорезались зубки?
В Фуцзядяне жило много выходцев из Шаньдуна, они сохраняли обычай отмечать в первый месяц все «семерки».
Седьмое, семнадцатое и двадцать седьмое числа они называли людскими днями. По преданию, седьмое число было днем детей, семнадцатое – днем молодых и взрослых, а двадцать седьмое – стариков. В людские дни кто-то ел длинную лапшу, а кто-то – овощные лепешки. Лапшу ели, как говорили, ради долгой жизни, а лепешки – ради счастливой. Однако, что бы люди ни ели, но вечером любой «семерки» жители не зажигали ламп, чтобы мыши могли в ночи пожениться, тогда им будет чем заняться и они не захотят портить злаки, а у людей случится изобильный год.
Если бы незажженным светом действительно можно было избавить человечество от угрозы мышей, то У Ляньдэ готов был вечно сидеть в темноте.
Утром семнадцатого числа, когда У Ляньдэ ел лапшу, он вспомнил только что умершего врача китайской медицины Сюя, распереживался и отложил палочки, съев только полчашки. Оставшаяся в чашке лапша выглядела как клубок спутанной бечевки.
Доктор Сюй заразился чумой от рабочего, нанятого Комитетом по борьбе с эпидемией, от первых симптомов до смерти прошло всего лишь три дня. Подумав о том, что хотя после сожжения трупов число умерших стало постепенно снижаться, но даже рядом с ним люди все равно продолжали умирать, У Ляньдэ просто не находил себе места.
Жену умершего рабочего прозвали толстухой, она жила во дворе за комитетом. Ее муж скончался девятого числа, с того дня она, надев на голову траурную повязку, словно призрак ежедневно приходила к дверям комитета и устраивала скандал. Она рыдала, что у нее не было детей, а теперь не стало и мужа, ночью ее никто не обнимает, она укрывается двумя одеялами, но ей все равно холодно. Толстуха вопила, что знай она, что муж ее может заразиться в комитете, то ни за какие деньги его сюда не отпустила бы. На Праздник фонарей женщина топала ногами и голосила, мол, ее мужу больше не доведется увидеть праздничные фонари. У Ляньдэ предположил, что сегодня она, наверное, пришла рыдать о том, что ее муж больше никогда не поест лапши. От этой мысли врач невольно вздохнул.
По сравнению со скандалами толстухи куда страшнее были взгляды, которыми некоторые фуцзядяньцы награждали У Ляньдэ. Большинство родственников умерших поняли причины кремации, но некоторые проявили враждебность, костерили врача за то, что он-де настоящий маньяк-убийца, ведь в их глазах покойники умерли не навсегда, они еще могли переродиться. Но если их тела сожгли в пепел, они умерли окончательно, потеряв душу, им даже быком или конем не суждено было стать. Увидев, что подъезжает карета У Ляньдэ, эти люди, словно узрев палача, стремительно прятались по домам. Те же, кто не успел скрыться, бросали на него ледяные взгляды.
Еще не прошло и двух месяцев, как У Ляньдэ прибыл в Харбин, а на висках у него уже показалась седина. На западной стене в его жилище висело зеркало в рамке из орехового дерева. По утрам лучи солнца всегда проникали через западное окно и окрашивали зеркало в золото. В глазах врача утреннее солнце напоминало спелую золотистую пшеницу, а зеркало было для нее складом. Позавчера утром У Ляньдэ стоял перед зеркалом и заметил в золотистых лучах отблески серебра. Присмотревшись, он понял, что это его собственная седина.