Когда У Ляньдэ с сотрудниками ворвались в собор, то обнаружили, что внутри все обстоит намного хуже, чем они себе представляли. В этом небольшом храме собралось более трехсот человек, среди прятавшихся здесь были и прихожане, и просто люди, боявшиеся чумы. Из-за того, что с самого начала среди пришедших были зараженные, а в церкви к тому же не принимались никакие профилактические меры и люди жили скученно, чума здесь свирепствовала так, что вошедшие потеряли дар речи! Кроме нескольких десятков ранее похороненных недавно скончалось еще более двадцати человек, гробы с их телами стояли в церковном дворе, где образовалось новое городское кладбище. При этом проверка показала, что среди живых восемьдесят процентов уже заразились чумой, но продолжали сидеть вместе со всеми, петь гимны и просить небесного владыку сжалиться над ними и избавить от мучений. Сотрудники комитета провозились в соборе до самого вечера, пока наконец не отправили больных и возможно зараженных, соответственно, в больницы и изоляторы, среди них были и три священника, которые упорно продолжали оказывать сопротивление.
У Ляньдэ был крайне опечален. Ведь для него было совершенно ясно, что в отсутствие действенных лекарств большинство из обнаруженных им трехсот человек обречены на гибель. Он упустил возможность спасти много жизней.
У Ляньдэ приказал отвезти два с лишним десятка гробов на загородное кладбище и там сжечь. С учетом того, что большинство умерших были христиане, во время кремации перед гробами поставили крест. Помимо прочего, комитет провел в соборе полную дезинфекцию. Когда закончили с этими делами, уже начало светать. Врач сел в карету и отправился домой. Под мелодичный перестук копыт глядя, как на востоке занимается свежее и сверкающее, словно сливочное масло, утро, У Ляньдэ подумал о том, как много людей еще распрощаются с рассветом, и слезы окропили его воротник.
Те из сотрудников комитета, что жили в Фуцзядяне, и подумать не могли, что увидят в католическом соборе Ди Ишэна. Евнух прижимал к груди грязную-прегрязную желтую кошку, а на затылке у него по-прежнему болталась косичка. Он был уже не столь упитан, как прежде, от истощения его щеки ввалились, в уголках глаз залегли морщины, мешки под глазами набрякли словно фонарики, от него, казалось, остались кожа да кости. И хотя вид у евнуха был весьма истощенный, но он был одним из немногих спрятавшихся в соборе, кто не обнаруживал признаков чумы, и потому его отправили на изоляцию в вагон. О чем бы его ни спрашивали, он не отвечал, и лишь когда садился в повозку, чтобы отправиться в Лянтай, открыл рот и спросил: «Сколько людей умерло снаружи?»
Хотя Ди Ишэн изменился внешне, голос его остался прежним – дребезжащим и женоподобным. Ему ответили, что умерло уже несколько тысяч человек. У него радостно сверкнули глаза, дрогнули уголки губ и выдавилась улыбка, он правой рукой приласкал пригретую на груди кошку, с довольным видом бросил ей: «А я что говорил…» – и сел в повозку. Когда евнух гладил кошку, знакомые с ним горожане заметили, что его руки, которыми он по своей прихоти забирал у лавочников еду и которые раньше были такими полными, что каждый палец напоминал яркую свечу из белого воска, теперь словно иссохли и стали напоминать когти орла, жилистые и костлявые.
Санитар, занимавши ся дезинфекцией собора, возмутился: «Гляньте на это отродье, как он обрадовался, услышав о множестве умерших, ждет не дождется, чтобы весь Фуцзядянь вымер и в этом мире остался он один. Тьфу!»
Этот человек был прав. С того момента, как Ди Ишэн смог укрыться в католическом соборе, он стал мечтать, чтобы Харбин стал мертвым городом, чтобы чума стремительно распространялась, зашла за заставы, и императорский Запретный город тоже вымер. А когда все человечество будет истреблено, он станет бить на колокольне в набат, размахивать руками и ликовать. Пока была жива Цзинь Лань, у него сохранялась привязанность к этому миру, а когда его женщины не стало, он весь мир возненавидел. Ди Ишэн каждый день взбирался на колокольню собора и оглядывал Фуцзядянь. Когда он видел, что на улицах почти нет прохожих, а по улицам без конца едут телеги с трупами, сердце его приходило в восторг. Чтобы не заразиться чумой, евнух сам вызвался работать истопником, он весь день сидел рядом с печью и поддерживал огонь, вечером вместе с желтой кошкой сворачивался колечком рядом с очагом и никогда не заходил внутрь церкви для молитвы. Святые дары, которые ему каждый день выдавали для питания, он большей частью отдавал своей кошке. Из-за этого он все худел и худел, а кошка сохраняла бодрость. Больше всего его радовал стук мотыг и лопат по ночам, означавший, что еще кто-то умер. Если умирал мужчина, он радовался сильнее! Он думал про себя: раз Господь лишил тебя жизни, то разве не отмерла и твоя прежде резвая мужская штуковина? Она теперь ничем не отличается от моих причиндалов, вылепленных из глины!