Однажды перед рассветом Шакира разбудил разговор родителей. Отец, поставив на маленький коврик свой наполненный родниковой водой кумган, для омовения перед утренней молитвой, с горечью произнес:
— Несчастный слепой, наверно, опять лежит там…
— Бедный мальчик, — вздохнула мать Шакира, — иди и приведи его к нам.
Как только отец вышел из дому, Шакир скользнул за ним в полумглу.
…Жутко в этот час на кладбище — кыштаке мертвых. Словно пробившиеся из земли головы, темнеют надгробья-мазары. Сердце Шакира замерло, когда он увидел человека, прижавшегося к могиле Бекмата. Шакир подошел ближе, вгляделся — Саяк! Вот отец склонился над ним.
— Я же вчера говорил тебе: больше так не делай. Грех это, грех. Пойдем домой, — отец потянул Саяка за руку.
Они прошли мимо Шакира, не заметив его.
Через неделю суждено было умереть и бабушке Саяка.
И снова у дома Бекмата собрались односельчане. Похоронить с честью одинокую старушку было священным долгом всех. Одни встречали людей, пришедших и приехавших на похороны; другие готовили покойную в последний путь, они надели на нее саван, завернули в кошму и уложили на погребальные носилки; третьи выкопали могилу возле могилы Бекмата.
— Добрая моя бабушка, на кого ты меня оставила! — громко причитал Саяк. Он не был на похоронах Бекмата и оплакивал сейчас обоих. — О, мой дядя! О, моя бабушка! Вы ушли, оставив меня. Что будет теперь со мною?
— В самом деле, сельсовет[61], — заговорил один из аксакалов, скорбно склонив голову, — что будет теперь с этим несчастным?
— Наверно, надо отвести его в город, сдать в Дом для слепых, — ответил председатель сельсовета. — Как вы думаете?
Старики подняли головы, ждали, что он еще скажет.
— А там кормят и одевают? — спросил кто-то.
— Да, — сказал председатель, сняв с головы калпак[62] и почесывая короткие, начинающие седеть волосы.
— Бекмат, будь земля ему пухом, говорил, что слепых учат читать, — вспомнил отец Шакира.
— Ой, тобо![63] — воскликнул сухонький старичок, ухватив себя за ворот. — Как же их учат, слепых?
— Чего только люди не придумают… — неопределенно сказал председатель сельсовета и, уходя от этого разговора, снова напомнил о Саяке: — Так что же делать с ним будем?
— Коль нет ничего лучшего, надо отвезти в Дом для слепых, — решили старики.
И настал день, когда должны были увезти Саяка. В тот день Шакир не пошел в школу. Осталась дома, найдя какую-то причину, и Жамал.
Когда утром, угнав корову на пастбище, Шакир возвращался домой, он заметил стоящего у дувала Саяка.
— Шакир, иди сюда.
Шакир молчком подошел к нему. Саяк его давно так не подзывал.
— Я сегодня уеду, — сказал Саяк.
Шакир не промолвил ни слова, боясь, что Саяк заплачет.
— Говорят, там учат. Бекмат-аке во Фрунзе хотел меня везти, оказывается, и здесь учат.
— Как хорошо учиться в городе… — подхватил Шакир, чтобы поднять его настроение.
— Ты книги в сумке носишь, теперь и я буду носить, — Саяк чуть улыбнулся.
За все это время Шакир впервые увидел его улыбку, и еще он заметил, что на худом, остроскулом лице Саяка появились морщинки.
— Я буду тосковать по своему кыштаку… по тебе буду тосковать.
— Что ты, Саяк! Джалал-Абад не за горами высокими. Увидимся еще не раз.
— Нет, — грустно покачал головой Саяк, — я слышал, твой отец говорил: «Вернутся мои сыновья-аскеры, тогда и перекочую в свой аил».
Шакир прикусил губу: «Оказывается, он все знает…»
— Многие учатся в городе и приезжают на каникулы в кыштак, и ты приедешь…
— К кому приеду? В чей дом?
…Джигит в лоснящейся от мазута одежде, обычно возивший для тракторов горючее, круто развернул свою арбу и остановил ее у дома Бекмата. Стали собираться люди. Появился и тучный председатель сельсовета на своем вороном коне. Привязал его к коновязи и медленно подошел к Саяку, похлопал слепого рукой по плечу и ласково заговорил:
— Сынок мой, учись, мужай, а вырастешь, возвращайся обратно.
Саяк как-то весь сразу поник. Веки его вздрагивали. Председатель сельсовета, почувствовав тревогу и растерянность мальчика, не жалел добрых слов:
— Сам лично буду навещать тебя каждый раз, как приеду в город. Ты уже стал джигитом, что тебе сидеть одному в доме…
Связанную постель, кое-какую одежду и деревянный ящик с продуктами погрузили на арбу.
— Ну-ка, Саяк, залезай!
Саяк на мгновение напрягся, замер, потом шагнул к двери.
— Покараулим твой дом, не волнуйся, езжай. Счастливого пути тебе, сынок!
Саяк нащупал дверную ручку, дернул ее, дверь заскрипела, но не открылась: заперта на висячий замок.
— Коктай! Коктай! — позвал он.
Лохматый старый пес, все это время следивший за ним, тотчас бросился к его ногам, виляя хвостом. Саяк обнял его за шею.
— Я уезжаю, Коктай!.. Я уезжаю…
— Саяк! Саяк! — крикнул краснощекий председатель сельсовета. — Хватит. Залазь на арбу.
Саяк повернулся к людям, по щекам его катились слезы. Он зашагал к арбе, но прошел мимо нее.
— Саяк! Саяк! Арба вот здесь, — кричали ему.
— Я иду проститься с моим Бекматом-аке.
Джигит-арбакеш и кто-то из стариков догнали Саяка и взяли за руки.
— Перестань, сынок. Пора ехать.
— Как я уеду, не простившись… Я попрощаюсь быстро.
