С улицы донесся топот ног, и все стихло.
— Саяк, тебя не поранило?
— Нет.
— Ты слышал, Саяк? Среди них и наш комендант. Я его голос узнала. Видишь, дурак он… Я вечером заметила, когда вернулась, что он пьяный.
— Да, и я узнал его голос.
— Он еще придет, — испуганно сказала Аджар.
Она осторожно потрясла одеяло. Звякнули осколки. Саяк нашарил у двери веник, замел битое стекло к окну.
— Саяк, я боюсь идти в свою комнату… Боюсь… Здесь останусь сегодня, а?
— Ну, как хочешь, — ответил Саяк нерешительно.
— А ты? Где будешь спать? Холодно ведь. Чувствуешь, как несет из разбитого окна?
— Накину на плечи плащ и посижу.
Аджар умолкла надолго. Потом тихо сказала:
— Саяк, а может, ляжешь со мной рядом? Поместимся. — Она подвинулась к стене. — Давай ложись, вот сколько места.
Саяк давно уже озяб. Ни слова не говоря, он разделся, лег рядом с Аджар. В его постели было тепло, как никогда. Всю зиму промучился Саяк на ней, скрючившись, никогда не согреваясь по-настоящему: лоснящаяся от грязи постель всегда была холодной.
Он лег на спину, вытянув ноги и прижав к бокам руки, стараясь не прикасаться к Аджар. Но она поступила иначе.
— Ой, бедненький, смотри, ноги и руки совсем как ледышки. — Она обогревала его своими руками.
Ее тело было пышным и мягким, а грудь нежной, крепкой, выпуклой, как у голубки, и вся она казалась Саяку необычайно гладкой. Играя и возясь со своими сверстниками мальчишками и девчонками, он с детства привык к их обветренной шершавой коже и выпиравшим костям. И мать у него была худой, как жердь. Он даже не предполагал, что у кого-то может быть такое тело.
— Сколько тебе лет, Саяк? — спросила Аджар, когда они согрелись.
— Этой весной будет шестнадцать.
— О-о, джигит… — затем тихо прибавила. — Раньше даже в тринадцать лет женили у нас, киргизов.
Саяк ничего не ответил. Они лежали, слушая дыхание друг друга.
— Знаешь, Саяк, меня замуж выдавали…
— Когда?
— Два года назад.
— Кто он?
— Да ну, думаешь, кто-нибудь стоящий? Дряхлый старик, не имевший детей.
— А для чего?
— Чтобы я родила ему детей.
— Зачем согласилась?
— Ах, Саяк, разве меня, полуслепую сироту, спрашивали? Да и жить надо было где-то. Все же у него своя кровля, свой очаг.
— Ушла, значит?
— Ушла… ушла, слава богу. Вырвалась из этого ада…
— Тебя что, били?
— Еще спрашиваешь! Попробовал бы ты спать под одним одеялом с семидесятилетним дряхлым вонючим стариком. Кому нужна такая жизнь… — Она глубоко вздохнула. — Ты и представить не можешь, какая ведьма была его старуха. Она злилась на меня, будто я насильно отняла ее счастье, будто я ее сделала бесплодной. Била меня так, что все тело было в синяках и ссадинах… оскорбляла, унижала, обзывала «несчастной слепой». Что хотела, то и делала. Заступиться за меня ведь некому.
— А старик?
— Что ты, Саяк! Если бы он был самостоятельным человеком, желавшим иметь детей, ему было бы несложно отвязаться от такой ведьмы. А он не смог. Она его всю жизнь вела, как ишака, привязанного веревкой за шею. Вела, вела… и когда окончательно иссякли его силы, дала ему свободу, — Аджар усмехнулась. — Вообще-то не стоит обо всем этом вспоминать. Мне это тяжело.
— Как хочешь…
— Хочешь не хочешь, а об этом знает комендант, знает, что я не девушка, что была замужем, и не дает мне покоя, пристает, лезет к нам в комнату.
— Зачем же ты сказала ему?
— А что было делать? Тот старый хрыч несколько раз приходил сюда, требовал, чтобы я вернулась: мол, не вернешься сама, родственники мои тебя поймают и привезут. Вот и вынуждена была сказать коменданту. Тот напугал его, пригрозил отдать под суд за то, что он женился на несовершеннолетней. Старик слово дал больше не приходить. И в самом деле, не приходит. Но теперь привязался ко мне комендант, проклятый пьяница. Теперь у меня новая беда… — Аджар всхлипнула и уткнулась головой в грудь Саяка. И он жалел ее от души, и был так приятен теплый запах ее волос.
— Ты бы пожаловалась кому-нибудь…
— Кому?
— Да вот директору.
— Я и сама думала… Но стыдно пойти к аксакалу, ровеснику моего отца, и сказать об этом… И коменданта боюсь. Я его знаю, он все может… Да и кто станет искать, где затерялся мой след.
— Я… я задушу этого коменданта, — Саяк весь напрягся, сжал кулаки.
— Что ты, миленький! Не говори так! — Она стала гладить его волосы. — Разве ты можешь убить человека? Нет! Нет! А он — может.
Последние слова она произнесла с таким отчаянием и болью, что Саяк вдруг почувствовал себя маленьким, жалким и беспомощным. Правду сказать, он и сам боялся этого вечно пьяного коменданта. Саяку вспомнился урок, который получил от него.
Это было после первой ночи, проведенной Саяком в общежитии. Саяк вынес из комнаты свой матрац и остановился у порога каптерки. Комендант с кем-то разговаривал и громко хохотал. Дверь в каптерку была открыта. Заметив Саяка, комендант спросил покровительственно и как-то небрежно:
— Ну, слепой новичок, что тебе надо?
— Матрац у меня рваный, дайте другой.
— Ладно, заходи. Вот возьми этот.
