- У мальчика сотрясение мозга, он ударился головой о кафельный пол, - быстро и нервно говорила Мария Григорьевна кому-то, кого я не видел. Я не понимал, что она говорит обо мне. Кто-то упал, у кого-то сотрясение… мне-то какая разница, главное, что Костя смотрит на меня и жалеет. И он не исчез, как я думал ещё сегодня утром, он стал ещё ближе. Я сошёл с ума. Мне осторожно надели на лицо какую-то жёсткую маску, и всё мгновенно исчезло, и холодная душевая, и молотки в голове, и Костя, и я сам.
На следующий день в больницу прибежала мама. Она не плакала, наоборот, улыбалась, сновала по палате, говорила, говорила, что-то рассказывала о своей командировке, о жизни, о делах... Мне было жутко стыдно за то, что я заставил её волноваться, но одновременно с этим я был спокоен. Мама рядом, значит, всё будет хорошо.
Мне поставили диагноз – сотрясение мозга в лёгкой форме и ушиб затылочной части головы. Ничего, что могло бы повлиять на мою дальнейшую жизнь. Обещали выписать через два дня.
- Дима, к тебе какой-то мальчик пришёл, хочет повидаться, - мама ласково провела рукой по моим волосам. Я задремал, поэтому не сразу отреагировал на её слова. А потом в палату зашёл Костя. Он был смущён, так, словно впервые попал в церковь во время службы.
- Привет, Диман, как голова? – улыбнулся он, и, посмотрев на мою маму, тут же покраснел: - Здравствуйте, Ирина Геннадьевна.
- Здравствуй, - мама кинула на меня внимательный взгляд, распознав всё лучше всяких сканеров, и немного грустно улыбнулась. Да, мама, я знаю, что это самая большая глупость, которую я когда-либо совершал в жизни. Но пусть всё идёт, как идёт, я готов заплатить. – Ну, поговорите, пока я схожу в магазин за фруктами.
Костя сел на стул и долго не решался заговорить со мной. А я был рад видеть его, поэтому просто рассматривал и тоже молчал.
- Знаешь, Дима, - первым начал Костя и посмотрел мне прямо в глаза. Я замер, как всегда готовясь к худшему. – Я решил больше не драться.
- Почему? – от удивления я даже приподнялся на кровати и попытался сесть. Голова пошла кругом, но я удержался.
- Я впервые увидел кровь. По-настоящему, - Костя говорил тихо, ровно. Но в голосе его слышался трепет, настоящий, священный, почти осязаемый, он тёк мне в уши подобно самым чистым нотам.– Когда ты упал в бассейне и ударился головой, я видел, как тебе было больно. Как все за тебя испугались, и я испугался. Впервые я реально испугался. Это была не шутка, я никогда не смогу этого забыть.
- Костя, но это же совсем не то, - я едва мог дышать от волнения, перед глазами танцевали белые точки, и горло перехватило.
- Почему не то, Дима? Почему? – Костя вцепился в покрывало и крепко сжал его в кулаке, чтобы успокоиться. – Боль всегда остаётся болью, какие бы причины не были. И я увидел, что это такое, когда кому-то больно! А я ничего не могу с этим сделать! Единственное, что я могу, это впредь больше никому не делать больно. Это я действительно могу.
- Костя, но иногда боль нельзя отменить, - шептал я, не в силах совладать со своим волнением и желанием прикоснуться к руке, сжимающей покрывало, чтобы успокоить… всего лишь, чтобы успокоить. Но я не смел, я не смел к нему прикасаться.
- Дима, у них у всех есть матери, которые волнуются, как твоя, я и им тоже делаю больно. А у меня есть Ленка. Она ещё мелкая, но уже всё понимает. И я ей тоже делаю больно. А зачем? Дима, я уже не понимаю, зачем? Нам и без того несладко живётся одним.
- Я тебя поддержу в любом случае, - улыбнулся я. – А как же Акимовы, они поймут?
- Да мне как-то наплевать, - хмыкнул Костя и, немного расслабившись, расправил плечи. - Это их личное дело. Я могу отвечать только за себя, ну, ещё за Ленку, и теперь вот за тебя.
- За меня-то почему? – опешил я.
- Ну как? Ты, можно сказать, другим человеком меня сделал, поэтому я за тебя в ответе. И это не обсуждается.
Я смотрел на Костю как на полоумного и никак не мог понять, шутит он или говорит правду. Поймав мой растерянный взгляд, Костя не стал смеяться, наоборот, посерьёзнел и тише добавил:
- Я очень испугался за тебя, Димка. А такими вещами я шутить не привык.
- Спасибо, Костя, - вспыхнув до корней волос, ответил я. Это была последняя грань моего личного безумия. Всё стало таким большим и серьёзным, а я не мог это поднять один, но сегодня хотелось быть счастливым, несмотря ни на что.
Я бы никогда не смог вспомнить, как прощался с Костей, как вернулась мама, о чём мы с ней говорили. Мой мир раскрасился всеми цветами радуги, как в калейдоскопе. Какие-то паззлы, картинки, осколки реальности, всё закружилось перед глазами, лишая последних сил. В ту ночь я спал, как убитый, а проснулся уже здоровым.
