Бенджамин Эррел спускается в ад полностью

Точно. Вот только Даррел, как я предполагал, просто не хотел находиться дома. Вообразил, наверное, что все эти галереи – и есть его дом, но это ничего. Я не сомневался, что он передумает. Я не сомневался, что прав. Я был надежным, на меня можно было положиться – что, черт возьми, еще может быть нужно? Как оказалось, важным было как раз-таки все остальное.

***

Когда меня отчислили, мне позвонила мать. Письмо из колледжа на мое имя отправили ей. Я так и не удосужился написать им, чтобы они сменили адрес.

Энджи, послушай, после долгого молчания сказала мать. Я понимаю, твое детство…

Что тебе нужно, мам? – я оборвал ее. Хочешь читать нотации?

Обойдешься, – тут же огрызнулась она. Она всегда была резкой со мной. Впрочем, как и с Леей. Просто хочу предупредить тебя. – О чем? – Твой отец может казаться хорошим, но это не так. – Он дал мне работу. – Но чем ты за нее платишь, Энджи?

Я бросил трубку, явственно представив себе, как она закатит на это глаза. Даррел как раз пил кофе на кухне. Думаешь, я идиот? – спросил я у него отчаянно. Недолго думая, он кивнул. Я ощутил себя сбитым с толку еще больше. Но в каком смысле? Идиот – но терпимо, или прям идиот-идиот? Даррел в ответ рассмеялся, и мне вдруг стало легко. Лея звонила, – наконец сказал он. Приглашала на ужин. – Поедем вместе? – с замирающим сердцем спросил я у него. Он повертел в руках чашку. А потом улыбнулся мне, так ясно, легко, открыто, как будто бы быть со мной – было всем, чего он взаправду хочет. Да, конечно!

Да, конечно. Он так редко соглашался со мной. Впервые за долгое время я ощутил себя абсолютно счастливым.

***

Оставаться одному – это как умирать много, много раз подряд. Я много раз прокручивал перед мысленным взором ту сцену, пытаясь понять – почему же я ничего не сделал? Почему не попытался это остановить? Ответить было просто: это уже произошло раньше. А Даррел был не из тех, кто станет притворяться из вежливости. Он и так слишком долго меня терпел, вот как я понимаю. Терпел слишком долго. В ход пошли наркотики и алкоголь. Приезжала его мать, таща за собой Ненси. Она повторяла и повторяла мне: «Ты хороший парень, Энджи. Ты его не бросишь».

Я ни за что не бросил бы его, нет. Но это моя близость убивала его. Я врал, врал, врал ему постоянно. Насчет девушек, насчет выпивки, насчет встреч. Он мне верил. Он очень хотел доверять мне – как тогда, поверить в историю о ноже и рыбе, и зажить, как ни в чем не бывало. Но это не работало больше. Я слишком много врал – и я знаю, что делал это для себя, а вовсе не для него.

Обдолбанный Даррел мало чем отличался от Даррела под мухой, а трезвый Даррел был не отличим от обоих вовсе. Он всегда вел себя странно. Спотыкался. Пел. Забывал свои вещи в самых странных местах. Ничего не боялся. Но если раньше он выглядел так, будто носил корону, то теперь, глядя на него, я как будто видел, как ее сбивают вместе с его головой – снова и снова – и она катится вперед, застывая прямо перед моими ногами. Поэтому я старался на него не смотреть. От этого все делалось только хуже.

Однажды он потерял ключи от дома. Он не сказал мне об этом, написал только: «Ты скоро будешь?». И я в очередной раз соврал ему: «Скоро». Я думал, это ничего не значит. Он прождал меня у дома до ночи, звонил мне несколько раз, но я не брал трубку. Я был на работе – работой в тот вечер считался тот бурный корпоратив, который мы закатили в честь окончания съемок. Отец так и сказал мне, толкая меня в плечо: «Это – лучшая наша работы». Половину вечера мы с другими помощниками смотрели, как он клеит одну из девушек-осветителей, которая была в два раза младше него самого, и я старался выпить как можно больше, чтобы наутро об этом забыть. Когда, уже утром, мне позвонила Лея, я все-таки взял трубку. Она только начала говорить, но по ее тону я сразу понял, что дело плохо. Лея… она никогда не плакала. Презирала слезы. Она даже «Побег из Шоушенка» смогла посмотреть без единой слезинки. А тогда она просто рыдала в голос. Спрашивала у меня – почему, почему? А потом – где ты был?! Я тупо твердил ей, что был на работе, отчего она только взбесилась и стала орать на меня – Ты прямо как наш отец! Меня замутило, потому что я вспомнил его ладони на крохотной, почти детской коленке помощницы. А потом трубку взял Дэн. Он назвал мне адрес приемного покоя больницы.