Он направил эту багатель мадам Брийон вместе с письмом, которое беззастенчивым образом опровергало содержавшееся в ее поэме утверждение, будто «дамы также вносили свой вклад в развитие ужасной болезни». Как отмечал Франклин, «когда я был молодым и больше наслаждался милостями прекрасного пола, чем сейчас, то не страдал подагрой. Следовательно, если бы дамы Пасси проявили больше христианского милосердия, к чему я так часто тщетно призывал вас, то сейчас подагра бы не доставляла мне столько мучений». С тех пор секс стал для них скорее темой для добродушных шуток, а не источником напряженности. «Я сделаю все, что в моих силах, в духе христианского милосердия, — писала она в ответ, — но не в
Франклин использовал багатели для совершенствования своих навыков владения языком; он выполнял их прямой и обратный перевод, показывал друзьям, в частности аббату де ла Рошу, а затем вносил исправления. Например, написал свою знаменитую историю о том, как было заплачено слишком много за свист, в двух столбцах: в левом располагался текст на французском, в правом — на английском, а по краям оставлены поля для исправлений. Так как мадам Брийон не говорила по-английски, Франклин отсылал ей французские версии своих сочинений, часто с исправлениями, сделанными кем-то еще.
Она была более терпимой в вопросах грамматики, чем в вопросах морали. «Корректор французской версии испортил вашу работу, — отзывалась она о поправках, внесенных де ла Рошем в диалог с Подагрой. — Оставьте ваши сочинения такими, какие они есть, используйте слова, которые называют вещи своими именами, и смейтесь над грамматистами, которые из-за стремления к чистоте языка ослабляют выразительность ваших сентенций». Например, Франклин часто придумывал новые французские слова, такие как indulger (означающее «потакать своим слабостям»), которые его друзья исправляли. Однако мадам Брийон находила неологизмы очаровательными. «Немногие пуристы могли бы играть словами, потому что эти люди взвешивают слова на весах строгой учености, — писала она, — но так как вы, по-видимому, выражаетесь более убедительно, чем грамматисты, то мое решение в вашу пользу»[467].
Франклину во французском особенно трудно было усвоить различия мужского и женского родов. Он даже в шутку употреблял слово masculines (мужские) в женском роде, а слово feminines (женские) — в мужском, и жаловался на необходимость справляться о таких вещах в словаре. «На протяжении шестидесяти последних лет [с шестнадцатилетнего возраста] предметы мужского и женского рода — я уже не говорю о залогах и именах — всегда создавали мне много проблем», — признавался он. «Мне было бы приятнее оказаться в раю, где все эти различия будут устранены».
Так насколько хорош был французский язык Франклина? К 1780 году он говорил и писал много и с удовольствием, хотя и не всегда с точным соблюдением правил фонетики и грамматики. Такой подход нравился большинству его тамошних друзей, особенно женщинам, но неудивительно, что он вызывал раздражение у Джона Адамса. «Считается, что доктор Франклин говорит по-французски очень хорошо, но я обращал его внимание на то, что он делает много грамматических ошибок». Адамс с негодованием отмечал: «Он признавался мне, что не уделяет никакого внимания грамматике. Его произношение, за которое французские дамы и господа его очень хвалили и которое ему самому казалось довольно хорошим, было, как я вскоре обнаружил, далеко от совершенства»[468].
Багатель Conte («Сказка»), которую его друзья считали самой очаровательной, представляла собой притчу о религиозной терпимости. Умирающий французский офицер рассказывает о своем сне, в котором он возносится к небесным вратам и наблюдает за тем, как святой Петр спрашивает предстающих перед ним людей об их религиозной принадлежности. Первый отвечает, что он католик, и святой Петр говорит ему: «Займи здесь свое место среди католиков». Подобную процедуру проходят приверженец англиканской церкви и квакер. Когда же офицер признается, что он не принадлежит ни к какой вере, святой Петр проявляет к нему снисхождение: «Ты все равно можешь сюда войти, лишь найди для себя место, где сможешь» (Франклин, по-видимому, корректировал рукопись несколько раз, чтобы сделать яснее мысль о веротерпимости, и в одной версии выразил ее прямолинейно: «Войди все равно и займи любое место, какое пожелаешь»)[469].
Эта притча перекликалась со многими подобными короткими историями, написанными Франклином раньше, в которых он призывал к религиозной терпимости. Хотя с возрастом вера Франклина в великодушного Бога становилась все сильнее, французских интеллектуалов восхищало то, что он не примкнул ни к одной религиозной секте. «Наши вольнодумцы тщательно изучали его религиозные убеждения, — писал один из его знакомых, — и теперь они утверждают, что обнаружили, будто он придерживается их веры, то есть не имеет никакой веры вообще»[470].
