Рассерженный вашим жестоким решением, объявленным столь категорично в прошлый вторник, — решением оставаться всю жизнь одинокой из уважения к вашему дорогому мужу, — я отправился домой, лег на кровать и, поверив, что мертв, обнаружил себя на Елисейских полях. <…> [Господин Гельвеций] принял меня с исключительной любезностью, поскольку, как он сказал, ему известна моя репутация. Он задал мне тысячу вопросов о войне и о нынешнем состоянии религии, свободы и правления во Франции. «Вы ничего не спрашиваете о вашей дорогой подруге мадам Г., — заметил я, — однако она по-прежнему вас сильно любит, и я был рядом с ней всего час назад».
«Ах, — ответил он, — вы заставили меня вспомнить о моем прошлом счастье. Но необходимо забыть о нем, чтобы быть счастливым здесь. В первые несколько лет я думал только о ней. Наконец утешился. Взял себе другую жену, настолько похожую на нее, какую только мог найти. Она, надо признать, не столь красива, но имеет столько же здравомыслия, чуть больше характера и любит меня безмерно. Ее постоянное занятие — угождать мне, и она действительно отправилась собирать лучший нектар и лучшую амброзию, чтобы угостить меня сегодня вечером; оставайтесь со мной, и вы увидите ее».
При этих словах новая мадам Г. вошла с нектаром: в то же мгновение я узнал в ней мадам Ф., мою старую американскую подругу. Я стал укорять ее, но она отвечала мне холодно: «Я была вашей верной женой сорок девять лет и четыре месяца, почти полвека, удовлетворитесь этим. Здесь я создала новый союз, который будет сохраняться вечно». Оскорбленный отказом моей Эвридики, я внезапно решил оставить неблагодарных дýхов и вернуться на нашу добрую землю, чтобы снова увидеть солнечный свет и вас. И вот я здесь! Давайте вместе возьмем реванш[462].
Под фривольностью скрывалось искреннее намерение (так считали его друзья и друг-соперник Тюрго), однако оно было выражено так, чтобы автор оставался в безопасности и по-прежнему выглядел умным. Всегда испытывавший дискомфорт от глубоких эмоциональных связей Франклин умело выполнил маневр, позволивший ему отдалиться. Вместо того чтобы продолжать ухаживания тайно, что означало бы опасную серьезность, стал делать это открыто, напечатав рассказ на своем печатном станке несколько месяцев спустя. Поступив таким образом, он выставил свое сердце на всеобщее обозрение, и теперь оно могло безопасно резвиться в границах между искренностью и самоуничижительной игривостью. «Франклин почему-то никогда полностью не отдавался любви, — отмечает Клод Анн Лопес. — Какая-то часть его личности всегда держалась в стороне и с иронией наблюдала за происходящим». Но всего этого — и серьезности, и публичной игривости — оказалось для мадам Гельвеций слишком много. В июне 1780 года она покинула Отей, чтобы провести лето в Туре. Надеялась, как утверждал Тюрго в письме к общему другу, «что сможет забыть раздражавшую ее суматоху». Он добавлял также, что отдых не только наилучшим образом «отразился на ее спокойствии, но и восстановил спокойствие в другой голове [то есть Франклина], которая столь неразумно пришла в возбужденное состояние»[463].
