Ворота приоткрылись, из мрака проступила фигура Пешо. Он повел меня за собой. Потом совсем четко я разглядел обветренное морщинистое лицо бай Герго, его светлые глаза, слышал его голос, но не мог вникнуть в смысл его слов. Время от времени перед моим затуманенным взором появлялась маленькая, согнувшаяся от труда и забот тетя Герговица. Ее живые и умные глаза светились состраданием, и, глядя в них, я вспоминал глаза матери. На скулах у нее проступали розовые пятна, тонкие губы запали.
Почувствовав над головой крышу, я расслабился. Как во сне до меня доносился простуженный шепот Пешо Большого:
— …потерял много крови!..
«Обо мне говорят», — подумал я и улыбнулся.
Я еще улыбался и не отдавал себе отчета в том, какая опасность нависла над нами. Резкие удары по закрытым воротам нарушили тишину ночи. Сознание вмиг прояснилось.
— Герго, Герго! — раздался чей-то голос, — открывай ворота!
Пешо Большой отступил в темный угол низкой комнаты. По его согнувшейся большой фигуре я понял, что он весь напрягся, и не удивился, заметив у него в руках пистолет. Я все видел, все чувствовал. В моем слабом, но ясном сознании как на киноленте запечатлелись голоса, движения, выражения лиц людей вокруг меня. Не знаю, может быть, из-за болезненного состояния, но в ту ночь я был невероятно хладнокровным и впечатлительным.
— Беги! — глухим голосом приказал бай Герго, и прежде чем он загасил лампу, я увидел его напряженное, в глубоких и темных морщинах лицо.
Пешо Большой подошел ко мне: теплый и живой, он сжал мою руку и исчез во мраке.
— Я их встречу! — прерывающимся голосом произнес бай Герго. — Спрячь его!
В темноте кто-то холодной жилистой рукой нащупал мою руку и повел меня через двор.
— Сиди тихо, — сказала, немного шепелявя, тетя Герговица. Позже, увидев ее на свету, я понял, что у нее не было передних зубов.
На меня пахнуло запахом сухого сена — шуршащего и теплого, напоенного солнцем. Оно укутало меня со всех сторон и опьянило. Прижавшись лицом к щели в сарае, я чувствовал, как все больше и больше растет тяжесть надо мной и я все глубже погружаюсь в сено. С внешним миром меня связывал только просвет между досками. Шуршание надо мной прекратилось. В щель ударил луч света. Вспомнив про Пешо Большого, я достал пистолет.
Со двора доносилась чья-то грубая речь, потом деланно спокойный голос бай Герго:
— Что вы, господин кмет, никого здесь нет!
— Патруль видел, они сюда вошли!
Наступила тишина.
— Ты где была? — спросил все тот же грубый голос.
Пешо рассказывал мне, что здешний кмет — редкостный подлец, неудавшийся юрист. Раньше он подвизался где-то на побережье Эгейского моря, а нынче приехал в эти края в поисках места поспокойнее.
В освещенном пространстве, которое было мне хорошо видно, появилась тетя Герговица. Она стряхивала приставшее к переднику сено.
— Скотину кормила, — шепелявя ответила она. — А вам чего надо?
— Сейчас поймешь! А ну-ка, — крикнул кмет, — обыщите все кругом!
Свет усилился. Послышались шаги. Мимо щели прошел мужик с винтовкой. Затаив дыхание, я замер, прижав к лицу пистолет. Было только две возможности: или меня не найдут, или… Тогда буду жалеть лишь об одном — что кмет лично не участвовал в обыске.
Сначала было тихо, потом шаги приблизились к сараю.
— Ищите! — раздался совсем рядом голос кмета.
«Значит, ты здесь» — с радостью подумал я, облизал запекшиеся губы и еще крепче сжал в руке пистолет. Сарай осветили. Чьи-то ноги топтались рядом, раскидывали сено.
— Никого нет, господин кмет!
— Ищите, ищите!
Послышался резкий звук — в сено втыкали острый металлический предмет.
Щуп!
Теперь уже не было слышно ни голосов, ни шагов. Щупами проверяли сено, втыкая их то там, то тут, приближаясь ко мне. Еще шаг, еще два, еще один такой резкий звук, и тонкое острие вонзится в мое тело.
Раздался выстрел. Один, потом другой. В ответ открыли огонь со двора и с другого конца села, залаяли собаки. В беспорядочной пальбе я хорошо различал каждый выстрел нагана Пешо — тяжелого бельгийского нагана, который не знал осечки.
— Господин кмет, стреляют!
— На улицу — все на улицу! — кричал кмет. — Убежали!
Сарай опустел. Теперь стреляли в буковом лесу, откуда мы пришли. Я опустил пистолет, но пальцы словно одеревенели и никак не хотели разгибаться. Прижавшись ртом к щели и жадно вдыхая прохладный воздух, я только сейчас почувствовал, как здесь душно. Рубашка промокла от пота.
— Кровопийцы! — шепелявила возле меня тетя Герговица. — Кровопийцы проклятые. Разрази их господь!
Сено шуршало, она все приговаривала, наверное для того, чтобы успокоить меня и дать знать, что опасность миновала.
Стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась. Только собаки еще долго лаяли, потревоженные шумом. Но все это уже было как во сне. Мне показалось, что во дворе снова звучат возбужденные грубые голоса. Последнее, что я услышал, теряя сознание, был отчаянный крик тети Герговицы.
