Потом уже я узнал, что тетя Герговица нашла меня в сене почти задохнувшимся. Она ухаживала за мной, лечила мои раны. А когда пришел в сознание, я был не в силах спросить ее о чем-либо. Тетя Герговица приходила на рассвете, приносила хлеб, воду, перевязывала раны и молча уходила. Иногда я заговаривал с ней, а потом понял, что она стесняется своего беззубого рта. Меня удивляло, почему бай Герго не показывается во дворе, не заходит ко мне.
— Он уехал, сынок, — прошепелявила тетя Герговица. — По делам уехал.
Больше я ее не расспрашивал. И только в отряде узнал, что в ту ночь кмет приказал арестовать бай Герго. Его увезли полицейские, и с тех пор о нем никто ничего не слышал. Когда я окреп, за мной пришел Пешо Большой. Пока он описывал, как все происходило, я недоумевал, почему тетя Герговица ничего не сказала мне.
— Не хотела тебя расстраивать! — грустно заключил Пешо. — Такие они, брат, наши болгарские матери!
Я понял его. И он, и я, и, наверное, тетя Герговица, знали, что людей, которые укрывают партизан, ночью вывозят в поле и перед расстрелом заставляют самим себе выкапывать безвестную могилу.
Тогда я не подумал об этом, не догадался!
Прошло время. Силы вернулись ко мне. Обходили мы горы вдоль и поперек, спускались в села, но меня все тянуло в ту маленькую деревушку, где тетя Герговица все ждала бай Герго, свою дочь и того парня, о котором заботилась как о родном сыне.
Сразу же после победы мы с Пешо поехали в деревушку. Наши опасения оправдались. Нашли мы то место — на лугу у реки, где были расстреляны и зарыты крестьяне, помогавшие партизанам. Долго молча стояли мы там с тетей Герговицей и ее дочерью с женихом — командиром. С потухшими от горя глазами тетя Герговица тогда сказала:
— Когда умру, похороните меня рядом с моим стариком!
И этот день настал.
— Товарищ директор!
В дверях стояла секретарша.
— Извините, но Петр Анатков не отвечает!
— Почему он должен отвечать? Разве я ему звонил?
Беру шляпу и пальто.
— Вы уходите?
Киваю головой.
— Вызвать машину?
— Не надо!
Мне хотелось пройтись по солнечным улицам, собраться с мыслями. Так давно мы собирались с Пешо Большим навестить тетю Герговицу, и вот — опоздали!
Но сейчас я пойду к Пешо! Мне непременно нужно увидеть его. Мы сядем друг против друга и помолчим. Помолчим хотя бы минут десять…
Воздуха не хватает, и я широко открываю рот.
Пешо, дорогой, мы никогда не должны забывать этого!
— Ванчо, — говорю ему, — сынок, хватит с этим бунтарством!
А он все молчит и смотрит мне прямо в глаза, желая понять, знаю ли я, где он пропадает вечерами. Но меня ни о чем не спрашивает, ничего не говорит. И я умолкаю. Он упрямым был еще в детстве, таким и остался. Даже отец, бедняга, еле справлялся с ним.
У меня два сына. Слава богу ладят между собой, и стоит мне заохать, что, мол, Ванчо могут убить темной ночью или в тюрьму бросить, как Стоил тут же начинает успокаивать меня.
— Не переживай, мама, он уже не ребенок!
— Знаю, сынок, знаю, — отвечаю, а сердце так и сжимается, — мужчинами стали, вот и переживаю!
Женить пора бы, орлов-то моих, я даже тайно невест им присмотрела. Но ни один, ни другой об этом и думать не хотели. И еще кое-что удивляло меня тогда: Ванчо был младшим, но Стоил, мой старший, слушался его во всем и подчинялся ему.
Когда я вспоминаю о том времени, лишь одно тревожит меня. Да, давно это было, но стоит мне мысленно вернуться к нему — останавливаюсь. Все помню хорошо, вроде бы это случилось вчера, стараюсь не волноваться, чтобы сердце не заныло. Воспитала я троих детей — два сына и дочь. Осталась вдовой. Тяжело мне было. Но второй раз замуж не пошла. Как только ловила на себе взгляды мужчин, тут же спешила быстрее уйти. Богатства у нас не было. Один кирпичный, неоштукатуренный снаружи дом на краю города да две руки мои — вот и все! Старый дом разобрали, Стоил построил новый, большой. А руки остались прежними. Вот они — на коленях. Смотрю на них и удивляюсь! Сколько стирки, сколько другой работы прошло через них! Если собрать в одну кучу одежду, что мне пришлось перестирать и перегладить за всю жизнь по чужим домам, то собралось бы ее на высокий курган. Как будто вся моя сила, вся моя жизнь вытекла через эти две руки.
Но своих детей я взрастила. Бонка, выйдя замуж, переехала к мужу. Стоил и Ванчо пошли на шахту, туда, откуда они вынесли тело отца и еще семерых шахтеров, погибших в обвале. Хранила с себе надежду, что сыновья не станут шахтерами. Но, видать, таковой была их судьба! Я учила детей быть трудолюбивыми, честными, поэтому Стоил и Ванчо, как и зять, пошли на шахту. Хоть и братья, но они не походили друг на друга. Стоил был разумным, уравновешенным, а Ванчо дерзким, непокорным и острым. Это в моем роду были такие — не признавали ни хозяина, ни начальника.
