Не знаю, почему я солгала, будто бросила листовки в огонь! Но если уже призналась, что видела их, то нужно было лгать до конца, чтобы как-то помочь Ванчо.
— Да, сожгла! — настаиваю я на своем, но чувствую, что здесь что-то не так, и вот сейчас начальник догадается, что я вру.
«Ну, а если Ванчо признался? — подумала я и эта мысль крепко засела в голове. — Нет, нет, Ванчо никогда не признается! Даже если бить его будут, все равно будет молчать! В нашем роду мужчины упрямые, упрямые и молчаливые, не признают ни бога, ни хозяина, ни начальника!»
Медленно вымеривая шаги по комнате, полицейский вдруг резко остановился передо мной.
— Верю тебе! — говорит. — Но твой сын встал на плохой путь! А ты поступила как настоящая мать и болгарка! Попробую тебе помочь! Как зовут твоего-то красавца?
Я сказала.
Начальник уставился на меня своими вытаращенными глазами. Потом подошел к телефону в углу и, покрутив ручкой, начал с кем-то говорить, несколько раз назвав имя Ванчо.
«Спасла его! Спасла дорогого!» — порхала в груди радость как цыпленок.
— Завтра сможешь увидеться с ним, — говорит мне начальник, положив телефонную трубку. — И скажи ему, пусть признается, кто ему дал листовки! И для него и для тебя так лучше будет!
— Скажу, а как же! Пусть признается, кто его подбил на это! — бросилась я целовать его волосатую руку.
— А теперь ступай! — он дал понять, что разговор окончен. — И хорошенько подумай, если хочешь, чтобы твой сын вернулся домой!
За дверью меня поджидала та девушка. Поблагодарила я ее и побежала домой. Ну а теперь? За что взяться? Замесила я тесто, чтобы испечь калач, развела огонь в печке и все думаю, что же ему из одежды отнести. Скрипнула дверь. Стоил вернулся.
— Стоил, — говорю ему, — Ванчо спасен!
И рассказала ему, куда ходила, что говорила, а он слушал и хмурил свои густые брови.
— А где они, знаешь?
— В околийском управлении! — отвечаю, и вдруг меня как обухом по голове ударило. — А Ванчо что, не один?
— Нет, — вздыхает Стоил. — С ним еще двое его товарищей!
— Боже! — всплеснула я руками. — Что же я наделала?
А если теперь начальник подумает, что именно они подбили Ванчо на это дело с листовками?
— Что сделала, то сделала — обратно не вернешь, — задумчиво говорит Стоил. — То, что говорила там, даже если опять тебя спросят, будешь повторять!
Всю ночь я глаз не сомкнула. Не нужно было говорить, что видела эти листовки. Лучше было бы, если бы молчала! Тогда и лгать не пришлось бы, что, мол, сожгла их!
Утром встала чуть свет. Стоил набросился на меня: куда это ты в такую рань собралась. Едва дождалась восхода солнца. Уложила в платок калач и теплый свитер, чтобы Ванчо ночью не зябнул, купила сигарет и отправилась в управление.
Было еще рановато. Пришлось долго ждать, пока не впустят. Стояла я под воротами околийского управления полиции и вчерашняя радость медленно угасала в сердце. Наконец-то разрешили войти. Ввели меня в комнату с голыми стенами, а погодя низенький темнолицый жандарм привел и Ванчо. Сидели мы друг против друга, я взяла его руки, а тот, темнолицый, у двери стоит и глаз с нас не сводит.
— Ванчо, — говорю ему, — признайся о тех проклятых листовках, тогда домой отпустят!
А он молчит, как всегда, и смотрит мне прямо в глаза. Потом украдкой взглянул на жандарма, и опять молчит. Я ему все говорю, мол, признайся, кто тебе дал те листовки, которые я сожгла в печке. Затем рассказала о нашем разговоре с полицейским начальником, и в какой-то момент почувствовала — он понял меня!
Развернула я платок. Ванчо отломил кусочек калача и едва выкурил сигарету, как тот, что у двери стоял, подал голос:
— Все, свидание окончено!
Ванчо поднялся, снял пальто и, одевая свитер, успел прошептать мне: «Отрицай! Все, что говорила! Ничего не видела, ничего не сжигала!»
Правда, я не расслышала, что он мне шептал. Но по губам — все поняла.
— Ничего, — повторяет он, — не видела, ничего не сжигала!
Что я могла ему сказать? Как будто кто-то толкнул меня в грудь и вырвал язык. Свернула платок и простилась с ним как с чужим мне человеком. Потом жандарм увел Ванчо.
Вышла я на улицу и вроде бы меня кипятком облили. Пока шла домой, все оглядывалась, не идет ли кто следом. Такой меня и увидел Стоил. Рассказала я ему все.
— Раз он так сказал, значит, будешь отрицать! — отрезал Стоил.
— Как же так, сынок, ведь я же говорила, что сожгла эти проклятые листовки!
— Будешь отрицать!
Я потеряла сон, места себе не находила. Все ждала, когда меня вызовут к околийскому начальнику, и думала: солгав однажды, второй раз обманешь запросто и так привыкнешь жить с ложью, что сделается она тебе сестрой родной!
Прошло несколько дней. Вызвали меня к следователю, который допрашивал Ванчо и его товарищей. Он пригласил меня сесть, начал говорить о том, о сем. А я молчу. Стою и повторяю про себя: «Ничего не знаю! Ничего не видела!»
— Ты листовки видела и сожгла их лично? — спрашивает следователь.
— Нет, — отвечаю. — Никаких листовок я не видела и ничего не сжигала!
