И сейчас, когда перебираю в памяти события тех лет, все вспоминаю ту ночь, когда Ванчо не вернулся, а на следующий день мне сказали, что он арестован. Побежала я в полицейский участок. Тогда в первый и в последний раз солгала, солгала, чтобы спасти его. Клялась в правоте своих слов и понимала — грех на душу беру, но лгала ради Ванчо.
— Это, мать, не грех, — подбадривал меня Стоил, — а компромисс с господом-богом!
Беда свалилась на мою голову, не понимала я его слов. А на дворе весна, вокруг все цветет, как сегодня помню! Но что мне было до той красоты, если от мысли о Ванчо сжималось сердце. Как обычно, вечером, он куда-то ушел и до поздней ночи не возвращался. Я ждала его! Прислушивалась, не хлопнет ли дверь в эту ясную ночь, да так и уснула. Проснулась, а Ванчо все еще не было. Хмурым, вроде бы с каким-то внутренним страхом Стоил пошел на работу. Весь день я себе места не находила. Побежала к Бонке — она ребенка ждала.
Как же ее беспокоить?
Вернулась домой. Кручусь по дому, по двору, а сердце сжимается: то как бы уходит вглубь, то вырывается наружу, разрывая грудь. Прислушиваюсь, вот-вот резко и тревожно завоет гудок и все, от мала до велика, безучастно заторопятся к черным дырам шахт.
Но гудок молчит. Солнце греет в вышине, радостно порхают птички над белым цветеньем деревьев. Вдали, высоко на склонах горных вершин, еще белеет снег, а здесь, внизу, — весна, зеленеет молодая травка.
А я мучаюсь! Жду, когда вернется Стоил, и все думаю: не к добру вся эта красота. Смена вот-вот должна кончиться, и я выхожу за ворота. Мимо проходят шахтеры, издалека приветствуя меня, а я смотрю им в глаза и думаю: наверное, знают о случившемся. Не могут не знать! Ведь товарищи же ему, вместе под землей работают!
Вернулся и Стоил. По усталой походке, по опущенным плечам поняла, что-то его беспокоит. Сел ужинать и, прежде чем проглотить первый кусок, сказал:
— Арестовали его!
Сорвала я с головы платок, потом снова надела. Что же теперь?
— Это почему же, сынок, брата твоего арестовали?
Стоил ест не спеша, объясняет мне:
— Поймали их вчера, поздно вечером, из-за листовок!
И тут я вспомнила. Приближался праздник Первого мая и я решила, пока Ванчо еще не ушел, почистить его пальто. Под подкладкой внутреннего кармана нащупала что-то твердое, вынула и — глазам своим не верю: целая пачка листовок. И раньше под ворота подсовывали такие бумажки. Но теперь я поняла, что наступил черед моих сыновей прокрадываться мимо людских домов вот с такими листовками. И на тебе — случилось самое страшное. Спрашиваю Стоила, куда отвезли Ванчо, а он не знает.
— Завтра, — говорит, — скажу тебе!
Могла ли я ждать до завтра? Пришла в себя и отравилась в полицейский участок. Спрашиваю о Ванчо.
— Такого здесь нет! — отвечает мне толстый полицейский у двери.
— Как нет, — говорю ему, — вы его здесь заперли? Это мой сын!
— Если заперли, — отвечает, — значит, заслужил!
Умоляю его пустить меня к начальнику. Не пропускает.
Тогда завязала я платок покрепче и отправилась к самому главному в околии полицейскому начальнику. Как его найти, я знала, раньше меня вызывали туда, когда в шахте обвал случился. Но и там меня не пропустили, говорят, уже поздно, все начальники разошлись. Спрашиваю прохожих, где живет главный полицейский начальник. Люди показали и я прямо к нему домой и пошла. Встретила меня девушка — стройная, проворная, видать, из нашего, граовского края, по говору узнала. Прониклась она моей бедой, ввела в богатый дом и скрылась за другой дверью. Потом опять появилась, взяла меня за руку и, постучав в дверь, пропустила в большую комнату. В кресле, полубоком, сидел здоровенный мужчина с толстой шеей. Повернул огромную голову, смерил меня своими светлыми, вытаращенными глазами. А сердце мое так и подпрыгнуло от радости. Я узнала его. По круглой голове и вытаращенным глазам узнала! Когда случилось то несчастье в шахте, он тогда кричал, чтобы близко никого не подпускали, и был таким важным, солидным и строгим. А теперь по должности он, наверное, еще выше поднялся.
Подошла к нему на обессиленных ногах и на одном дыхании рассказала о своей беде.
— Помогите мне, — говорю, — хоть бы знать, где он? Вещи бы передать…
Он так строго посмотрел на меня, что я аж испугалась: как бы не прогнал.
— Мой сын не виноват! Клянусь, что не виноват!
Во рту у меня пересохло, голова как будто в огне горит и, кто знает почему, перед глазами стоит та пачка листовок, что у Ванчо под подкладкой нашла.
— Были у него такие бумажки, — говорю, а в горле сухо, — но я их сожгла! В печке сожгла!
Круглое лицо начальника вздрогнуло, светлые глаза оживились. Он так резко выпрямился, что под его могучим телом аж доски пола заскрипели.
— Ты видела их?
— Что?
— Листовки?
— Не знаю, листовки ли это были или что-то другое, — отвечаю, — но мой сын не виноват! В его пальто я нашла какие-то мелким почерком исписанные листочки. Дал ему их кто-то. В огонь я их бросила, в огонь, от беды подальше! Нам еще этого не хватало! — запричитала я.
— Значит, ты их видела, — еще раз спрашивает начальник, — и сожгла?
— Да! Все сожгла!
