— Что? — рявкнул следователь и так вскочил, что от его любезностей и след простыл. — Конспираторское племя! Все вы одним миром мазаны!
Он кричит, орет, угрожает мне, а я стою и чувствую, как меня в жар бросает. Как выдержала, как домой дошла — не знаю.
Повертелась по дому и — прямо в церковь. Упала на колени, бью поклоны и молюсь богородице: «Помоги мне, мать божья, ты ведь знаешь, что такое страдать по ребенку!»
Вот тогда Стоил и сказал мне:
— Это, мать, не грех, а компромисс с господом-богом!
Он почему-то был веселым и все время говорил мне, чтобы я повторяла, что ничего не видела.
— Только так спасем Ванчо и его товарищей!
Через несколько дней я узнала, что меня вызывает тот самый начальник, самый главный в околии. Испугалась. Не пошла. Но спустя час пришел за мной молоденький черноволосый полицейский и увел. Идем городом — я спереди, он сзади. Глаз не смею поднять, на людей посмотреть. Стыд! Стыд и мука!
Начальник полиции, злющий, сердитый, когда услышал, что я, мол, ничего не знаю и никаких листовок не видела, взбесился.
— Так ведь ты же их сожгла! — кричит. — Поэтому я и разрешил тебе свидание с сыном!
— Нет! — повторяю и чувствую, что вот-вот потеряю сознание. — Ничего не сжигала!
— Значит, обманула меня! — начальник позеленел и уставился на меня своими вытаращенными глазами.
— Сына хотела повидать!
— А может, ты сейчас врешь?
— Не виноват Ванчо! — заплакала я.
— Меня обмануть! — процедил сквозь зубы начальник. — Меня… Чтобы повидать сына и уговориться у меня под носом! Вон, чертово отродье!
Выталкивают меня из комнаты, из коридора, а я все упираюсь и кричу: «Ванчо, сынок, держись! Освободите его, он ничего не сделал!»
Кто-то ударил меня по лицу. Больно ударил. Чтобы замолчала. Но я не умолкла. По пути домой люди останавливали меня и я рассказывала им, где мой Ванчо. Злость меня охватила. И в церковь больше не пошла.
Как раз у Бонки родился первенец и зять хотел назвать его Ванчо, чтобы на дядю вырос похожим.
— Нет, — говорю, — Ванчо жив, даже живее всех нас и вернется домой! А внука моего назовем именем деда. Он был богатырем, его молодецкая кровь течет в ваших жилах!
И Ванчо вернулся. Похудел, осунулся, но остался все таким же жилистым. Я знала, что его били. Но никогда не расспрашивала об этом. И он знал, что я лгала ради него, но и он не спрашивал меня, что творилось тогда у меня на душе.
Потом наступили другие времена. Внуки, а их у меня восемь, подрастают и щебечут вокруг меня: «Бабушка, бабушка!»
Живу я у Стоила, в его новом доме. Пройдет день, два, собираюсь и иду в гости к Бонке или Ванчо, и у него уже семья. Они рады мне. Как говорится, на руках носят! И сердце мое полнится счастьем. Но постарела я, ноги не держат. Все оглядываюсь, где бы присесть, а присев, сразу же забываюсь, начинаю перебирать в памяти прошедшие годы. Их много, а как незаметно пролетели. Была на моем веку и радость, но горя, забот было больше.
…Слушаю щебетанье внуков и смотрю на свои опущенные на колени руки. Кажется, что вся моя сила, вся моя жизнь вытекли через них. Лишь сердце еще здоровое. И чем больше живу, тем больше удивляюсь: какие силы таятся в материнском сердце!
Разбитый колесами телег проселок петлял вдоль извивающейся реки и чем дальше в горы врезалась полоска ровной земли, тем ближе сходились река и дорога. Ночью прошел дождь, а сейчас с выцветшего неба слепило и жгло солнце и от тяжелых полегших хлебов тянуло запахом влаги. В ухабах и выбоинах дороги блестели лужи. Расплескивая их, топал конь, легкая телега плавно покачивались, а двое солдат и возница как будто плыли бесшумно над морем хлебов.
— Эге-гей! — прокричал возница и его звонкий голос разлился над затихшим простором.
Никто не ответил на его крик, никого не было видно в это воскресное утро — ни среди хлебов, ни по близким красноватым холмам. Вдали, за холмами вздымались синеющие горбы горных вершин и от их прозрачности, от теплых испарений влажной земли и солнечного блеска в груди Данаила возникало ощущение нереальности всего происходящего, охватившее его, едва они очутились среди ярких красок этой скрытой горами котловины.
Одиночный выстрел неожиданно разорвал тишину. Данаил вскочил на ноги, но, покачнувшись, ухватился за плечо своего товарища.
— Какой-нибудь охотник браконьерит! — бросил возница, шаря глазами по голым холмам, скованным в бесконечную цепь.
Где-то впереди, там, где сходила на нет полоска ровной земли и река билась в последних порогах среди скалистых холмов, лежал Синий омут.
— А вон там, — показал возница в сторону поредевшей зелени справа — там электростанция!
— Какая электростанция? — спросил Данаил. — Вы ведь получаете ток из города!
— Эта старая! Еще с тех времен! — пояснил возница и молодое лицо его покраснело. — Ее братья Каназыревы построили давным-давно для своей фабрики в городе! А наши, сельские за каналом смотрели!
Данаил обернулся и посмотрел на прямой ряд акаций. Там, где обрывался их зеленый пунктир, краснел острый верх крыши.
