Савина уже была дома. Как обычно, она шутила, была спокойной. Мы поужинали. Стемнело. Я уловила какую-то скрытую напряженность и у Донки, и у Савины. Смутный страх овладел мною. Может, они просто пугают меня, или действительно над нами нависла опасность. Я еле сдерживалась, чтобы не заговорить, не спросить.
— Ложись спать! — сказала Донка.
Обычно я ложилась первой. Любила послушать о чем они беседуют между собой. Но на этот раз они даже не разделись. Я завернулась в одеяло и обиженно повернулась к стене. Подруги молчали. Я ощущала их затаенное дыхание и охватившая их тревога передавалась и мне. Потом я уснула.
Когда открыла глаза, в комнате было темно. До меня донесся шепот: один голос — низкий, звучный принадлежал Савине, а другой — незнакомый, мужской. Я как ошпаренная хотела повернуться и посмотреть, кто это такой, но Донка не дала.
— Спи! — тихо сказала она у самого моего уха.
«Не буду!» — захотелось мне крикнуть, но я осталась лежать неподвижно. Я улавливала каждое поскрипывание кровати Савины. Горячий, сжигающий стыд обливал меня. Я слегка откинула одеяло и лбом прижалась к шероховатой стене. Ее холод несколько успокоил меня. Неужели Донка и Савина совсем не такие, какими я их считала, неужели это и есть та самая тайна? Как же мне теперь жить?
Я все спрашивала себя! Безмолвные вопросы звенели в моей голове среди необычной и страшной тишины комнаты, в которой никто не спал.
— Тебе удобно? — вдруг услышала я голос Савины.
— Удобно! — ответил незнакомец.
— Тесно!
Мужчина улыбнулся. Правда, я не видела его, но знала, чувствовала — он улыбнулся. Меня охватила злость — черная, как мрак, глубокая, как тишина этой бессонной ночи в нашей полуподвальной комнате. Я ненавидела и Донку, и Савину, ненавидела и себя за собственную наивность и глупую доверчивость.
Время текло медленно, как никогда медленно. Я уснула лишь на рассвете. Проснувшись, сразу же вспомнила обо всем и подумала, что, наверное, это был сон. Я лежала и восстанавливала в памяти, как Донка встретила меня у проходной, как говорила о чем-то туманном и непонятном. Я приподнялась на локтях, надеясь увидеть на кровати напротив лишь Савину, даже если и то, что произошло ночью, не было сном.
Через южное окошко врывалась полоска серого света. Странно, восточное окошко было закрыто газетой и задернуто занавеской. Но это вполне естественно, ведь ночью-то здесь был мужчина. Я увидела белое лицо Савины, мягкую линию ее спины; и рядом с ней — чью-то щупленькую, затерявшуюся в складках одеяла фигурку. Тонкая худая рука слегка откинула одеяло и показалась темноволосая голова мужчины. Я ладонью прижала губы, до боли закусила их и в тот же миг встретила взгляд черных, бодрствующих, уставившихся на меня глаз. Как будто вся тревога теплой летней ночи притаилась в этих больших, спокойных, несколько грустных и насмешливых глазах.
Резким движением я натянула на себя одеяло и откинулась на жесткую подушку. Меня волновало то, как же я теперь оденусь, что это за мужчина, что он делает в постели Савины, в нашей комнате, почему он ворвался в нашу жизнь вообще?
Я не видела, когда проснулись Донка и Савина. Не знаю, спали ли они или нет. Они поднялись одновременно. Донка коснулась моего плеча:
— Пора!
Ее бледное лицо было спокойным, а глаза смотрели на меня выжидающе.
Укрывшись одеялом, незнакомец лежал лицом к стене. Из-под одеяла виднелись его брюки и ступни ног в серых шерстяных носках. Под кроватью я заметила грубые черные полуботинки, а под подушкой — пальто. Он спал одетый.
Савина сняла ночную рубашку, они с Донкой быстро оделись, как обычно. Вновь обратились ко мне:
— Ежик, поднимайся!
Убедившись еще раз, что незнакомец не смотрит на нас, я вскочила и молниеносно оделась.
— Не спеши, — сказала Савина, — платье одеваешь навыворот!
Я почувствовала, что мое лицо залилось краской. Схватила завтрак — ломоть хлеба и виноград — и выскочила во двор. Савина задерживалась. На работу мы пошли с Донкой. Я сторонилась ее, шла молча.
— Ты обещала ни о чем не расспрашивать! — промолвила она.
— А я и не расспрашиваю!
— Сердишься!
Я не ответила. Вся обида, стыд и необъяснимое смущение, взгляд незнакомца, который я все еще ощущала на себе, скопились в двух небольших, гневных слезинках, обжигающих уголки моих глаз.
— Не надо! — почти испуганно прошептала Донка.
И ее рука, как вчера, коснулась моей.
— Не надо! — повторила она взволнованным голосом. — Ты же не знаешь, что это за человек!
— Знаю!
— Нет, не знаешь! Таких как он в мире мало!
Я отстранила ее руку.
— Оставь меня! — я понимала, что нужно овладеть собой, быть разумной и спокойной, но ничего не могла поделать. — Я все знаю! Поняла вас и вашу тайну…
И побежала. Донка бросилась мне вслед, я слышала ее умоляющий, отчаянный голос: «Остановись! Остановись!» — но мне не хотелось ни оборачиваться, ни останавливаться. Победоносная, полная горечи улыбка таяла в моей груди. «Успокойся! — говорила я мысленно Донке. — Вашу тайну я никому не выдам! Хватит с меня и того, что я поняла, как обманчив мир!»
