Я вымеривал камеру шагами — четыре шага к двери, четыре обратно, к окошку — и думал! Время шло медленно. Мерцающий свет лампы под потолком усилился, сонная тишина царила над городом. Я был спокоен, уверен в себе, но где-то там, в глубине души, затаилась тревога. Я знал, что находясь под арестом, в руках жестоких и коварных врагов, ни в коем случае нельзя расслабляться…
Разбудил меня топот кованых сапог. Еще до того, как открыть глаза, я видел их во сне: они били, топтали меня, мое лицо превратилось в кровавую рану. После такого сна я был злым, напряженным.
Утром меня повели к начальнику. Это был грузный, с откормленным и гладко выбритым лицом мужчина, которому очень шел мундир. Мягкое адамово яблоко начальника как бы почивало на жестком голубоватом воротничке.
— Садись, садись, молодой человек! — любезно пригласил он.
На столе перед ним лежали листовки, свидетельские показания и удостоверение личности моего спутника.
— Листовки, а?
Я молчал.
— Испытанная тактика.
Начальник украдкой взглянул на электрические часы на стене, нетерпеливо потер белые, ухоженные руки. Не знаю почему, но мне запомнился золотистый металлический браслет часов, как чешуйчатая змея обвивавший его безволосую кисть руки. Может быть потому, что именно в этот миг я подумал: он ждет кого-то.
— Ты наш старый знакомый, — вздохнул начальник, — и я дам тебе один совет!
Реагировать? Протестовать против моего ареста?
— Бессмысленно! — тихо сказал начальник. — Любое упрямство бессмысленно! Твое положение незавидное. Выкладывай, что знаешь, может, хоть шкуру спасешь!
В коридоре послышались шаги. Начальник одернул синий китель, выставил грудь вперед. Я слегка заволновался.
Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошел мужчина с лысеющей головой и лютыми серыми глазами. Начальник вытянулся по стойке смирно. Лысый небрежно подал ему руку и уставился на меня. Я также поднялся, чтобы выразить уважение представителю власти и заодно протест против моего необоснованного ареста.
— Этот, что ли?
— Так точно! Вот! — начальник разложил на столе листовки, пальцем коснулся показаний и удостоверения личности.
Лысый взял удостоверение. Его лютые глаза так и впялились в фотографию.
— Это у него нашли? — спросил он неестественно тихо и зловеще.
— Нет, это удостоверение свидетеля, давшего показания!
Голова лысого дернулась, его тощие скулы зарумянились.
— Приведите его! — приказал он. — Немедленно!
Я понял: лысый знал моего спутника и наверное был большой шишкой, если начальник так трепетал перед ним. Тучи сгущались.
Начальник наклонился и что-то прошептал лысому на ухо. Тот стал медленно краснеть и наливаться страшным гневом.
— Сволочи! — пропищал он. — Сволочи!
Потом резко подошел ко мне.
— Говори! — заорал он мне в лицо. — Говори, где он?
— Кто, господин начальник? — повернулся я к офицеру в мундире с самым невинным и отчаянным выражением лица.
Тот смотрел ошеломленно.
— Говори! Говори немедленно! — бесился, задыхался в злобе лысый.
— Не знаю, откуда я могу знать!
— В удостоверении, — тихо произнес начальник в мундире, — адрес его имеется!
Лысый подскочил, как ошпаренный. Я ликовал. Я был готов слушать милую и ласковую ругань, которая лишь поддержала бы меня в предстоящие страшные дни и ночи. Теперь я был абсолютно уверен: мой спутник на свободе, но полиция не остановится ни перед чем, лишь бы через меня добраться до него. Бессмысленна была любая дальнейшая игра в прятки. Мы знали карты друг друга: поединок пошел в открытую!
Ночью такого поворота событий я не предвидел. Но независимо от этого, выход был один и тот же.
Лысый сумел овладеть своей яростью, оставив глупого начальника в покое. Смерив меня взглядом с ног до головы, заскрипел зубами:
— Заговоришь!
Я улыбнулся.
Мы оба хорошо понимали, что я не признаюсь ни в чем. Он уставился на меня немигающим взглядом, а начальник облизывал свои высохшие губы.
— Заговоришь! — гневно повторил лысый.
И я ощутил в желудке какую-то холодную пустоту, осознал, что все кончено, но продолжал улыбаться. Лысый пришел в ярость, подозрительное, апоплексическое красное пятно залило его смуглое лицо.
— Уберите его! — глаза лысого стали стеклянными. — Пока не заговорит! Пока не признается!
Меня увели. Там, впереди, начинался путь моей мучительной смерти, путь, который я сам себе выбрал. Я гордо поднял голову. А вокруг было тихо и страшно, как в могиле.
Нас было трое. И окон в нашей большой полуподвальной комнате было три. Северное мы заколотили толстым картоном и войлоком. В восточное заглядывала буйная зелень сада во дворике, а южное окошко всегда было открытым. Каждое утро солнечный квадратик отражался на стене напротив, медленно передвигался вниз, затем исчезал, чтобы вновь появиться на широких чистых досках пола рядом с ковриком Донки. Я любила воскресенья. Потому что в эти дни могла до бесконечности смотреть на солнечный квадратик в нашей влажной комнате, сидеть в запущенном саду и греть промерзшие плечи до тех пор, пока на мне не высохнет выстиранное платье.
