Я была самой молодой, самой новенькой работницей на текстильной фабрике Соколарского, которого даже в глаза не видела. И работой, и комнатой я была обязана Донке. Мои родители полностью доверяли ей, хотя и была она всего на 3—4 года старше меня. На фабрике она работала за одним из тех станков, от грохота которых здание ходило ходуном. Так вот, Донка работала станочницей, а дома, в подвале, мы обе спали на ее широкой кровати. Полторы персоны. Сначала я очень удивлялась этому термину — полторы персоны; все думала, что на кровати должен помещаться один человек и еще что-то маленькое и тоненькое, выросшее лишь наполовину.
На первых порах я стеснялась ложиться рядом с Донкой. Мы были из одной деревни и знали друг друга, но она давно уже переехала в город и очень изменилась за это время. Донка была строгой и молчаливой, однако, заботилась обо мне как о родной сестре, помогала во всем, но без лишних слов. Уголки ее бледных губ глубоко прорезали две тонкие морщины. Я любила ее, верила ей, но и немножко побаивалась. Ночью, в кровати, я лежала неподвижно, окутанная темнотой, прижатая к холодной кладке стены старого дома. От глубокого холода не спасал ни домотканый коврик, висевший на стене, ни одеяло, которым мы укрывались, и я чувствовала, как медленно, но постоянно он пронизывает мое тело.
— Спи, спи, — ворчливо говорила Донка. — Прижмись ко мне и не касайся стенки.
— А я не касаюсь! — отвечала я, боязливо придвигаясь поближе.
Но прижаться к ней я не смела. Лежала вытянувшись, не шевелясь в широкой ночной рубашке из грубого, домотканого полотна, а утром просыпалась оцепеневшей, свитой калачиком.
— Вставай, Ежик! — будила меня Савина, третья из нас, живущих в этой комнате, и сбрасывала с меня тяжелое одеяло.
Донка была серьезной, сосредоточенной. А Савина — шумной, разговорчивой и веселой. Низкого роста, кругленькая, розовощекая, она разряжала атмосферу в нашей комнате и, по-моему, без ее смеха, песен, постоянных шуток нам жилось бы намного мрачнее, безрадостнее. Ее кровать находилась в другом углу комнаты, у южного окна. Это была обычная железная кровать, но мне казалось, что если бы мы спали с Савиной, то мне было бы теплее, лучше и шире.
— Когда накопишь денег, — говорила Савина, — купим тебе байковую ткань, голубую, чтобы шла к твоим русым волосам, и сошьем тебе мягкую, теплую ночную рубашку! Не спать же тебе всю жизнь в этих доспехах! — подшучивала она каждое утро над моей длинной до пят ночной рубашкой.
Кроме ночной рубашки, узелка с вещами и покрывала, я привезла с собой из деревни маленький крестик. Давным-давно мне его подарила мама, он так и висел у меня на шее. Крестик был никудышным, потемневшим с течением времени, железным, но стоило Донке увидеть его, как она тут же хмурила свои черные густые брови.
— Сними его! — сердилась она. — Не могу на тебя смотреть!
— Нет! — защищалась я и прижимала крестик к груди.
Я знала, что если Донка будет настаивать или порвет нитку, на которой висел крестик, у меня не будет сил сопротивляться.
— Оставь ее! — защищала меня Савина. — Придет время, сама снимет!
Когда оно придет, я не знала. А спросить стеснялась. И без того много расспрашивала о фабрике, о городе, о всех тех людях, которые окружали меня. Не могу сказать, верила ли я в бога или нет! В церковь не ходила, не молилась и не ощущала потребности в религии. Но крестик берегла. Он напоминал мне мать, измученную и почерневшую от работы, наш бедный осиротевший дом, все то, что было моей прежней жизнью, и, как мне казалось, настоящей жизнью. И если я во что-то верила, то это была грусть по родному дому, по родному краю.
Своей тоской я не смела поделиться с Донкой. В утонченных чертах ее худого лица, в ее темно-синих глазах, в гладко причесанных волосах было что-то строгое и суровое; я боялась, как бы она не посчитала меня капризной или полной растяпой. Ничего не сказала ей и тогда, когда меня перевели в красильный цех фабрики. До этого я развозила вагонеткой намотанные катушки, забирала у ткачих порожние, и от этой постоянной беготни по цементным дорожкам мне казалось, что сама я стала похожа на снующие челноки громыхающих железных станков. И в ткацком, и в прядильном цехе работали в основном женщины. Среди них я чувствовала себя уверенно и когда меня перевели в красильное, испугалась. К тому времени я уже привыкла к большим запыленным окнам, через которые проникали золотые лучи солнца; привыкла к грохоту станков и с тяжестью на сердце покидала эти серые большие цеха.
