В красильном я бывала часто. Но никогда не предполагала, что мне придется работать на мокром бетонном полу, среди горячих испарений развешенных для просушки огромных клубков пряжи — тяжелых, дышащих жаром, похожих на утонувших, косматых животных. И здесь, как и везде на фабрике, рабочие ходили в деревянных стукалках на босу ногу, полуголые, с глубоко въевшейся краской в ногти и волосы рук и ног. Рабочие казались мне какими-то угрюмыми и злыми, с бледными и вспотевшими лицами. Я была единственной в цехе женщиной и очень стеснялась ходить с мокрыми волосами, почти без белья под халатом. Но свыклась. День за днем, постепенно. А вечером, дома, сидя в темноте, тайком от Донки безмолвно плакала. Теперь я знаю: она понимала все мое горе. Но тогда бывали мгновенья, даже целые ночи, когда я ее ненавидела и звала маму, звала поле, солнце, весь далекий мир моего детства, чтобы стереть в сознании противную, влажную и задыхающуюся собственную наготу, спрятанную под халатом.
— Работай, — иногда утешала меня Савина, — везде одно и то же! В твоем цехе даже лучше, там нет пыли, а воды сколько хочешь. Кожа побелеет, станет нежной, как у барышни!
— Да, посмотри, какая нежность! — отвечала я сердито и тыкала ей в глаза свои тонкие пальцы с остатками цветного клея под ногтями.
— Ну, это еще ничего! — говорила Донка. — Нашла на что жаловаться!
Я умолкала. Молчала целыми днями, пока меня не отвлекал от тяжелых мыслей жизнерадостный нрав Савины.
— Ежик, ну хватит сердиться, так и морщины появятся! — ласково говорила она, и я не могла не улыбнуться.
Да, я была еще совсем юной, наивным, глупеньким, любопытным ребенком. Мне хотелось смеяться, играть. Поэтому, наверное, и не понимала, как могут жить в мире и согласии веселая, жизнерадостная Савина и моя молчаливая землячка. Характеры у них были абсолютно противоположными. Иногда Савина и Донка ругались целыми днями: Савина — улыбающаяся, веселая, а Донка — угрюмая, с нахмуренными красивыми бровями. Но мирились они быстро — хватало одного слова, одного взгляда. Между ними существовало какое-то скрытое взаимопонимание, и я напрасно пыталась разгадать их тайну. Что-то общее, важное связывало, крепко спаивало их и чем дольше я жила с ними, тем яснее ощущала силу их дружбы. Странная, на первый взгляд, незаметная перемена происходила со мной. Я уже не была самой юной и самой новенькой на фабрике Соколарского. В красильном чувствовала себя хорошо, нежные волосы на руках светились солнцем — они были огненными от оранжевой краски, а клей под ногтями так и остался.
— Вот и ты стала рабочей! — шутила Савина. — Только денег на байковую ткань не накопила и новой ночной рубашки еще нет!
— Когда снимет этот железный крест, — сухо произносила Донка, — тогда и признаем ее рабочей!
Я пожимала плечами. Могла, конечно, снять крестик. Воспоминания, которые он вызывал во мне — бледные и далекие — притупились. Но было приятно ощущать его легкое скольжение по вспотевшей коже; интересным было и то, что мужчины красильного, заметив крестик у меня на груди, заигрывающе подмигивали.
И с Донкой, и с Савиной я уже чувствовала себя близкой. Они ничего не скрывали от меня. Иногда вечером я выходила в город — то с Савиной, то с Донкой. Я все хотела понять, ходят ли они на свидания. Увы! Наверное, думала я, то, что их связывает, находится вне их характеров, вне ежедневия и всего того, что нас окружает. Ни Донка, ни Савина на свидания не ходили. А я уже было заприметила одного веселого, кудрявого парня из красильного. Поэтому обе мои подруги казались мне какими-то чудными и непонятными.
— Смотри мне! — сказала однажды Донка. — Коце хороший парень, наш, но все равно — смотри в оба!
Коце был тем самым кудрявым парнем из красильного, и я чуть в землю не провалилась от стыда: как они узнали? Я чувствовала себя ограбленной; шутки Савины встречала в штыки и вскоре стала походить на Донку. «А не пережила ли и она нечто подобное?» — думала я.
Но времени для раздумий не было. Да и сердиться тоже. Однажды под вечер Донка встретила меня у проходной, взяла под руку и сказала, что я уже взрослая, многое понимаю и теперь мне предстоит кое-что узнать, о чем я не должна никому говорить.
— Слушаю тебя!
— Когда вернешься домой, поймешь! — сказала Донка и еще раз предупредила. — Никому ни слова! Иначе…
Она не договорила. А в моем детском уме стали роиться удивительные картины ужасов! Мы медленно шли тихими улочками нашего квартала, и чем ближе подходили к старому, облупленному дому, окруженному большим запущенным двором, тем сильнее пальцы Донки сжимали мою руку.
— И ни о чем не расспрашивай! — вдруг промолвила она. — Никому ни слова. Поняла?
— Да.
Ее голос стал сухим, резким, на окаменевшем бледном лице не дрогнул ни один мускул. Мне стало страшно.
— Скажи, в чем дело?
— Придет время — сама поймешь! — ответила Донка. — А сейчас молчи! Ты ничего не знаешь, ничего не видела!
