Вдруг, в то время как Берен стоял на страже, издалека донесся ужасающий звук – вой словно бы семидесяти обезумевших волков, и ло! – трещит кустарник, ломаются молодые деревья, в то время как ужас надвигается ближе и ближе, и понимает Берен, что Каркарас уже рядом. Едва успел Берен разбудить остальных, едва вскочили они, полусонные, как в колеблющемся лунном свете, проникающем сквозь листву, воздвиглась огромная фигура; зверь мчался, словно обезумев, и путь его лежал к воде. Тогда залаял Хуан, и волк тотчас же свернул в сторону, к ним, и пена капала с его клыков, а глаза горели алым светом, и морду его исказили свирепость и ужас. Едва волк появился из-за деревьев, как бесстрашный сердцем Хуан кинулся на него, но тот гигантским прыжком перескочил прямо через могучего пса, ибо вся ярость волка обратилась в тот миг на Берена, стоящего позади: Каркарас узнал его, и затемненному разуму зверя показалось, что тот – причина всех его мук. Тогда Берен, не мешкая, направил удар копья вверх, целя врагу в горло, и Хуан прыгнул еще раз, вцепившись в заднюю ногу волка, и Каркарас упал как подкошенный, ибо в этот самый миг копье короля вонзилось ему в сердце, и злобный дух его покинул свою оболочку и, тихо завывая, умчался прочь, за темные горы, к Мандосу; Берен же остался лежать, придавленный тяжестью зверя. И вот охотники сдвигают труп волка и взрезают ему брюхо, Хуан же лижет лицо Берена, залитое кровью. Очень скоро подтверждается истина слов Берена, ибо внутренности волка наполовину сожжены, словно скрытое пламя долго тлело там, и вдруг, едва Маблунг извлекает Сильмариль, ночь озаряется дивным сиянием, переливающимся бледными, потаенными оттенками. Тогда, держа камень в вытянутой руке, молвил Маблунг: «Взгляни, о Король», – но отозвался Тинвелинт: «Нет же, я возьму камень, только если сам Берен вручит его мне». Но отвечал Хуан: «Похоже, что никогда тому не бывать, если не позаботитесь вы о нем поскорее, ибо сдается мне, что Берен опасно ранен», – и Маблунг и король устыдились.
И вот они бережно подняли Берена и принялись ухаживать за ним, и омыли его раны, и вздохнул он, но не произнес ни слова и не открыл глаз; и когда взошло солнце и охотники отдохнули немного, они понесли его назад через чащу – с величайшей осторожностью, на носилках из ветвей; и к полудню добрались до поселений лесного народа. Смертельно устали они к тому времени, Берен же так и не пошевелился и не заговорил, но простонал трижды.
Едва разнесся слух об их приближении, весь народ сбежался навстречу охотникам: многие принесли им еды и прохладного питья, и бальзамов, и целебных снадобий от ран, и, если бы не несчастье с Береном, велика была бы радость эльфов. И вот эльфы укрыли мягкими одеждами ветки с листьями, на которых покоился Берен, и унесли его к чертогам короля, где в великом горе дожидалась их Тинувиэль; она бросилась Берену на грудь и зарыдала, целуя его, и он очнулся и узнал ее; тогда Маблунг отдал ему Сильмариль, и Берен высоко поднял его, любуясь красотою камня, и наконец выговорил медленно и с болью: «Взгляни, о Король, я вручаю тебе дивный камень, коего пожелал ты, но это всего лишь незначащий пустяк, найденный у обочины, ибо некогда, сдается мне, тебе принадлежала та, что прекраснее всех помыслов, теперь же она моя». И едва вымолвил это Берен, тень Мандоса пала на его лицо, и дух его отлетел в тот час к краю мира, и нежные поцелуи Тинувиэли не призвали его назад».
[Тогда Веаннэ вдруг смолкла и разрыдалась, и спустя какое-то время выговорила: «Нет же, предание на том не кончается, но это все, что я знаю в точности». Тогда заговорили и другие дети, и некто Аусир сказал: «Слыхал я, что волшебством нежных поцелуев Тинувиэль исцелила Берена и призвала его дух назад от врат Мандоса, и долгое время жил Берен среди Утраченных эльфов…»]
