Берлин полностью

Дверь во двор закрылась, и я вздохнула с облегчением. Потея от тяжести, я доковыляла до метро мимо все еще забитой «Кроличьей норы». Я села на поезд до Оберландштрассе в Южном Нойкёльне. Икеевская сумка болталась, колотя меня по боку. Какой же я была уязвимой – хрупкие кости, обернутые потеющими складками шелка. Я вспомнила надежды, с которыми въехала в квартиру Э. Г., как думала, что приготовлю что-нибудь на ее специальной сковороде для спаржи, что научусь жить с вечно забитыми шоколадом шкафчиками, начну подобно ей принимать контрацептивы и найду парня. Но души не меняются лишь внешними вещами. Конечно же, я знала это, все знают, но проживать это раз за разом в каждом новом городе и квартире, снова и снова выстраивать вариации одной дурацкой рутины, но все равно буксовать на месте, ненавидеть свое отражение в зеркале, – все это высасывало из меня остатки хоть какого-нибудь самоуважения.

Я избегала своего отражения в окне вагона и встала сбоку, пропуская попрошаек. На следующей станции вошла рыжая женщина с красивыми губами. Она держала ребенка в слинге, а тот смотрел на нее, задрав круглую голову-пуговку. Я терпеть не могла детей. Я хотела ребенка, но была уверена, что моя матка враждебна любой жизни, как загрязненная кислотная пустыня. Рыжая женщина ела рожок зеленого мороженого и иногда совала его в лицо ребенку, будто размазывала по нему гуашь огромной кистью. Малыш лизал мороженое, махая пухлыми ручками и ножками. Будет ли такой у меня, думала я. Смогу ли я позаботиться о ком-то, кроме себя, или навсегда останусь такой же одинокой и зацикленной на себе? Неужели так? Неужели это и есть жизнь? Неужели этот бред никогда не кончится?

Чтобы как-то развлечься на долгих пробежках, Олли, Эван и я стали по очереди учить друг друга забавным немецким словам. Однажды жарким днем в Темпельхофер-Фельд Эван рассказал нам о слове Habseligkeiten, которое определил как «самое ценное, что есть из вещей у человека». Каждые пять километров или около того он проверял, хорошо ли мы запомнили, и просил произнести слово по буквам, а потом придумать пример употребления.

Вернувшись после пробежки в квартиру Э.Г., я заглянула в словарь. Эван был прав, Habseligkeiten в самом деле означает «самое ценное из вещей», но если немного знать немецкий, вам откроется более глубокий смысл. Hab происходит от глагола «иметь», а selig означает «благословленный» и связано со словом «душа», Seele. Вместе все они складываются в новое значение, которое можно передать так: «самые дорогие для души вещи», то есть «то немногое, что остается у беженцев и бездомных», то есть «самое нужное, что вы схватите с собой в случае катастрофы».

Так вот и я, еду на метро к Габриэлю со всеми своими Habseligkeiten в икеевской сумке, которая оттягивает плечо. Где-то внутри меня замурчал старый добрый оптимизм. Все сначала. Новый прилив, начало новой главы жизни.

Габриэль открыл калитку через домофон. Его двор был куда больше моего, полон колясок и детских трехколесных велосипедов. Он также жил во внутреннем доме, но на шестом этаже. Я взобралась по лестнице, как груженый мул, и попыталась изменить выражение лица так, чтобы спрятать маску ужаса, которую носила с самого раннего утра. Но получилось только отчасти, потому что когда Габриэль открыл дверь, то тут же заключил меня в объятия. Он сильно загорел на солнце, и его ясные глаза стали даже более голубыми на этом контрасте. На голове был ворох выгоревших кудрей. Он посмотрел на меня и улыбнулся, как херувимчик.

В квартире было едва ли чище, чем во время вечеринки, но в этот раз валявшаяся обувь, крошки и следы кофейных кружек казались мне куда приятнее. Моя спальня была слева от кухни и ближе всех к выходу. Довольно чистая, с высоким ребристым голубым потолком. Окна выходили на огромный клен, сквозь крону которого пробивалось солнце, и на голых стенах появлялись танцующие тени листвы. Габриэль заправил для меня кровать, освободил один из шкафов соседа, чтобы я могла сложить туда свои вещи, и поставил три нарцисса в стакан у кровати. Эти маленькие жесты невероятно трогали. Я вновь ощутила себя девочкой, которая наконец оказалась дома после ненавистной школьной поездки. Возвращение было сродни обретенному раю. Мама забирала меня у школьного автобуса и кормила сэндвичами с салями и шоколадным тортом. У Габриэля я вспомнила то чувство, когда вновь попадаешь в атмосферу любви после дней анонимности и равнодушия. Я заплакала.

– Прости, все не так уж плохо, – сказала я, вытирая лицо полными микробов из метро руками. – Мне не страшно или еще что. Просто очень устала, прости.

Я сидела на кухне, пока он готовил кофе, мы болтали о событиях прошлой ночи. Как и всех остальных, кому я рассказала о случившемся, Габриэля заботил прежде всего мотив.