– Хмм, – промычала она. – Ну, если хочешь, въезжай первого июля.
– Ух ты, я могу здесь жить? – Я думала, что она все еще не уверена.
– Да, конечно. Я тебе верю. Это интуиция, – сказала она, тыкнув в обтянутый лайкрой живот. «Да уж, у твоей интуиции очень оригинальное представление о том, что достойно доверия», – подумала я. Но моя критика прожила всего секунду. В компании Касс я чувствовала какую-то надежду. Казалось, она смотрит сквозь загрязнение и разложение, охватившие мою душу, и видит чистоту в глубине. Она показала мне, как работает духовка (я никогда ею не пользовалась), объяснила, сколько воды нужно каждому цветку и как включить теплый пол в ванной.
Единственное, о чем осталось спросить у Касс, – это соседи. Она сказала, что в квартире напротив живет пара, оба кинокритики. А в соседней квартире – сирийка Лейла, с которой она дружит. Убедившись, что среди жильцов нет метателей камней, я подписала договор субаренды сразу же. Квартплата была высокой – это был «новый договор», – но я была готова на такие расходы. Я бы даже нашего с Милошем первенца отдала за нее, если бы потребовалось.
Той ночью я хорошо спала и проснулась от того, что Габриэль подпевал радио. Волны облегчения накатывали на меня при воспоминании о прошедшем дне. Я выехала из квартиры Э.Г. и собиралась перебраться к Касс – вот и новое начало.
В тот вечер мы должны были встретиться с Милошем в парке Хазенхайде. Я приехала пораньше и села рядом со скамейкой гамбийцев. Все думала, приревнуют ли они меня к Милошу или же обрадуются, что я наконец кого-то встретила. Они часто спрашивали, есть ли у меня парень, и реагировали не то довольно, не то с жалостью, когда я выдавала глухое «нет», пробегая очередной круг в одиночестве. Как оказалось, им было пофиг. Когда он остановил рядом со мной велосипед, они даже не взглянули в его сторону. Он ужасно вспотел и извинился за это, но я не возражала. Я усмирила внутреннюю Эстеллу и сказала ему, как рада видеть его снова.
Он хотел есть, и у нас оставалось время до фильма.
– Я в настроении съесть шаурму, – сказал он, и мы пошли в забегаловку с донерами по соседству с квартирой Касс. Я сказала про переезд от Э.Г., завтрак с Габриэлем и указала на свой новый дом. Помню, как он нравился мне, когда мы сидели в том неказистом местечке. Он был очень красив, даже в свете неоновых огней, даже на фоне огромных шампуров с жирным мясом.
В тот вечер я говорила куда больше Милоша, как и всегда на наших свиданиях, кроме последнего. Я поставляла на пир наших разговоров рубленую баранину, чесночный йогурт и томаты, а он обеспечивал салат и лаваш, в который все это можно завернуть. Я была содержанием, он – формой. Тогда я не могла понять, было ли его молчание отражением внутренней глубины или признаком дубовой тупости. Позже я узнала о его проницательности, его сдержанной гениальности, благодаря которой он понимал меня лучше, чем я сама. В тот вечер он молчал, а я была счастлива просто откусить пару раз от его шаурмы, позволить ему обнять меня и заплатить за билеты в кино. Себастьян так за мной не ухаживал: он всегда хотел делить счет поровну, даже когда я настаивала, что хочу заплатить. Разделить счет – это максимум феминизма, на который он был способен.
Я еще не была в кино под открытым небом. Теперь фрайлюфткино Хазенхайде – это одно из моих любимых мест в мире наравне с Темпельхофер-Фельд. Кинотеатр расположен в лесном анклаве посреди парка, близко к розовому саду. Он выстроен по типу античного амфитеатра: ряды деревянных скамеек полукругом возвышаются перед свисающим с дуба тканевым экраном. Мы с Милошем сели по центру. Вокруг нас струились вверх ниточки сигаретного дыма, профили остальных зрителей выглядели утонченно и старомодно. Милош зажег сигарету и зажигалкой открыл свой радлер. Я так никогда не умела, и эта фишка наряду со скручиванием сигарет отлично на мне работала. Милош обнял меня правой рукой и закурил левой – левши являются еще одной моей слабостью, – но не успели мы удобно устроиться, как полил дождь.
– Что же нам делать? – спросил Милош, когда все остальные побежали в укрытие.
– Можем просто остаться, – ответила я.
Он накрыл нас своей джинсовкой. Луч прожектора сиял сквозь дождь, как полицейский фонарик в тумане. Обрамляющие экран деревья дрожали и кивали под каплями. Казалось, мы совсем одни в палатке далеко в лесу.
