Всю первую половину фильма я смотрела больше на Милоша. Я всегда так делаю, если смотрю кино не одна: я смотрю за тем, как они смотрят фильм, и подстраиваю свою реакцию, потому что верю их эмоциям больше, чем своим. Конечно, это глупо и бесхарактерно, особенно потому, что я смотрела гениальное кино в компании настоящих придурков, но по-другому я не могу – настолько глубоко въелось недоверие к себе. Вот почему я предпочитаю ходить в кино одна. Но ему, кажется, было весело. Он улыбался, смеялся и сжимал мою руку, так что я тоже повернулась к экрану. Когда фильм закончился, дождь прекратился, а мы промокли до нитки. Хазенхайде стал темно-зеленым и сентиментальным. Мы шли в тишине, говорили негромко, как будто опасаясь спугнуть эту только что возникшую между нами общность. Мы прошли мимо пиццерии, куда ходили на первом свидании, через Шиллеркиц, и дошли до языковой школы, где я тем утром припарковала велосипед Габриэля.
– Здесь я учу немецкий, – сказала я так, будто показываю свой дом родной. Я ехала впереди, свет велосипедных фар образовал световой круг, прорезающий темноту, как поезд в ночи. Было так мрачно, что фар хватало осветить пространство только на пару метров вперед. Мы знали, думала я, что переспим. Просто оба не знали, чего ждать друг от друга. С каждым нажатием педали я как будто наматывала катушку лески, сокращая дистанцию, пока мы не прошли в мою спальню, где я должна была узнать, кого поймала – форель или тритона.
Я ханжа, так что не буду выкладывать все интимные подробности. Но Милош оказался скорее тритоном, чем форелью. Он был мягким и нежным, доставлял удовольствие, но не услуживал. Можно было сказать, что кто-то, наверное бывшая, обучила его основам женского удовольствия. (Спасибо, Ядвига.) Большинство моих партнеров совсем ничего об этом не знали, и я была даже равнодушнее. Обычно во время секса я чувствовала себя так, будто играю в порно, но никто не показал мне сценарий. Сама я порно не смотрела, а пара фрагментов, на которые довелось взглянуть, напомнили мне о скрытых съемках организации PETA, призванных разоблачить негуманное отношение к животным на скотобойнях. В результате я всегда сбиваюсь с толку, если мужчина пытается повернуть меня в странную позу. Я часто понятия не имею, что делать. Такой секс с заделом на порно совершенно лишен двойственности и, с моей стороны, удовольствия. Нет, мои мужчины не были злыми эгоистами – в жизни они были понимающими, внимательными людьми, – но они просто не знали, как вести себя во время секса. Я импровизировала как могла, думая, что должна орать, как на американских горках – как девушка соседа сверху.
Если Милош был тритоном, остальные – форелью, то я была морской звездой. Очень пассивной, весьма бесполезной, пытающейся хорошо выглядеть, но ничего не делающей. По большей части я была зациклена на себе. Я относилась к своему телу так, как тревожный собаковладелец на конкурсе пород, который натаскивает питомца в надежде, что усилия дадут плоды, и пытается скрыть недостатки, делая вид, что его все устраивает.
Многие мои подруги чувствуют примерно то же. Катя однажды сказала мне, что, любя своего парня Чоризо и часто инициируя секс, она «ненавидит само проникновение». А Кэт призналась, что большую часть напряжения в их с Ларсом отношениях создает то, что ей не хочется спать с ним. Единственной знакомой мне девушкой, кто просто обожал секс, была Сесилия, моя соседка в Лондоне. Она постоянно водила домой парней, и часто моложе себя, но неизменно накачанных. Они запирались в ее спальне и не выходили часами, а потом она выдергивала меня из комнаты, чтобы сходить в закусочную, потому что ей «надо съесть что-то жирное и калорийное после секса». Мы ели фиш-энд-чипс на кухне, а она рассказывала о своих приключениях. Мне было несколько неловко, но нравилось купаться в свете ее радости. Ей было комфортно в своем теле, красном и с двойным подбородком, но таком, о котором заботились, и очень женственном. Хотелось бы мне быть больше похожей на нее.
Я не ненавижу секс. Некоторые моменты мне очень даже нравятся. Я хочу чувствовать себя объектом желания. То есть хочу, чтобы меня хотели. Мне нравится думать о себе как о чьей-то «любовнице». Просто мне не нравится сам процесс. Я так много к чему отношусь на самом деле – к бегу, к походу в стоматологию, поездкам к родственникам. Я рада, что все закончилось, но мне нравится мысль, что это было.
В любом случае самое лучшее в сексе с Милошем было то, что мы занимались им полностью на немецком. Я ничего не говорила. А вот он говорил по-немецки. Использовал верные падежи и склонения, от чего я приходила в восторг. Немецкая речь была для меня такой игрой, такой маской, что казалось, будто вместе с одеждой немцы снимают и ее, переходя на английский, как и все мы. Но все оказалось не так. Немцы немцами и остаются, даже во время секса.
