Я постояла в тени входной арки у двери Милоша, пока пот не высох под рубашкой, затем позвонила в дверь. Он жил на шестом этаже, так что я снова промокла, взобравшись по лестнице. Они с другом жили вдвоем на этой лестничной площадке и завесили картинками всю стену. Я рассматривала их, снимая обувь, чтобы найти бывшую Милоша. Одна девушка была почти на половине фотографий с ним. Невысокая кудрявая брюнетка. У нее была очень большая грудь, а кожа была белой, как сливки. Но не уверена, что это была именно Ядвига. Стена была увешана утонченными андрогинными лицами, дюжинами возможных Ядвиг, я не смогла больше смотреть на нее и постучала в дверь.
Мне открыла хрупкая бледная девушка.
– Эм, я подруга Милоша. Можно его? – произнесла я, запинаясь, на ужасном немецком.
– Ты Дафна? Он в ванной, проходи.
Она была куда миниатюрнее меня, со светлыми ресницами и блестящими влагой глазами.
– Я Дафна!
– Я знаю, я Грэйси.
– Очаровательное знакомство! Как ты?
– Хорошо.
– Правда?
Иногда я веду себя странно, говоря по-немецки. Пара заученных фраз просто выстрелили из моего рта, пока я не успела приноровить к ним язык или адаптировать их к ситуации. Неуклюже было назвать знакомство «очаровательным», неуклюже было рявкнуть «как ты?» едва знакомому человеку и настаивать, чтобы она душу передо мной вывернула. Однако пару секунд спустя она ответила с характерной берлинской прямотой.
– Мне довольно грустно, потому что кошка моей подруги сегодня окотилась, но все котята умерли.
Немного жалко. Но ведь я никогда не любила кошек. Мне претит их отрыгивание шерсти и постоянная отстраненность; они просто как мохнатые ящеры. Хотя Прингла я любила. Он был исключением. Я часто думала, как он там, и надеялась, что Сесилия хорошо о нем заботится. Эта преувеличенная реакция выдавала чувствительность натуры Грэйси, о чем мне позже сказал Милош. Она была эмоционально хрупкой девочкой из тех, кто слушает фолк и носит ситцевые платья в стиле 1970-х, а не Берлина 2017-го.
– О, какой кошмар! Мне так жаль!
– Все в порядке, – ответила она, скрестив бледные ручки на груди. Милош вышел из своей комнаты.
–
– Да, – ответила Грэйси и убежала в свою комнату, без сомнения, не желая мешать нашему романтическому вечеру.
– О чем вы говорили? – спросил он меня.
– О котятах ее подруги.
– О да. Так жалко. Просто кошмар, – закивал он печально и без следа иронии. – Я приготовил ужин, но, может, прогуляемся сначала?
Как и в день встречи в Темпельхофер-Фельд, и вечером, когда мы сидели под дождем в открытом кинотеатре, третье свидание с Милошем было как сон наяву. Самые типичные вещи казались посвящением в новый ритуал. Мы прогулялись совсем чуть-чуть, прошли мимо Бергхайна в небольшой парк, сели и говорили, оперев локти на колени, склонив головы на плечи, не думая, чья конечность кому принадлежит, создавая общую собственность из наших тел. Я, как и всегда, говорила больше него, мы пили радлеры. Мои воспоминания о нем ничего не приукрашивают – нам было очень хорошо. Мы были очень милыми и близкими, отлипнуть друг от друга не могли. Думаю, именно в тот вечер появился один из наших обычаев. Прогулка, соленые семечки, радлеры и нарративная игра, которую мы прозвали
– Для тебя взял, попробуй.
Я отломила уголок и попробовала.
– Ммммм… как вкусно, напоминает шоколадный крамбл. – Я откусила еще раз и выкинула остальное, пока он не смотрел.
Конечно, мне было стыдно, учитывая, сколько сил и заботы он вложил, чтобы угостить меня этим. В этом и состояла вся абсурдность моей зависимости. Из-за нее я морила себя голодом любви и привязанности, которых так жаждала. И я знала, что творю, но не могла остановиться.
