Признаюсь, я мало о себе заботилась, разве что зубрежка неправильных немецких глаголов, бег на длинные дистанции в жару и поедание большого количества сырых овощей считаются за заботу. Когда в середине июля вернулся Милош, моя кожа была оранжевой от солнца и моркови. Мы быстро вернулись к нашему идиллическому быту. Он часто играл допоздна в клубах, куда у меня не было никакого желания ходить, но я дала ему запасной ключ от квартиры Касс, он приходил уже ночью, когда я спала, и забирался ко мне в постель. Мы стали узнавать друг друга, и оказалось, что он боится хорроров, а еще у него есть игрушечный слоник по имени Бутц. Я ненавидела любые признаки детскости, когда они вылезали во мне, но в нем мне эта инфантильность нравилась. Она была чертой его берлинского шарма. Он пользовался диджейской популярностью и часто тусил на вечеринках с наркотиками, но совсем не был неадекватным и мутным, как Кэт. Он мог одновременно делать что-то совсем неправильное – тусить, курить, принимать МДМА – и что-то очень правильное – вовремя оплачивать счета и мыть овощи с фруктами. Когда мы виделись, он подавал мне хороший пример. Мы делали много характерных для туристов вещей, которых я до этого избегала, – сходили к мемориалу жертвам Холокоста, кластеру высоких бетонных блоков, похожих на кривые, сломанные зубы. Дошли до Чекпойнта «Чарли» и олимпийского стадиона нацистской эпохи. Я сказала, что в ноябре начинаю обучение на факультете философии в магистратуре Потсдамского университета, где он учился. Он отвел меня в Центральную потсдамскую библиотеку. Это было огромное, идеально симметричное здание с интерьерами из темного дерева и приглушенным светом. Милош много времени объяснял мне, как взять книги и где лучшие укромные столики, чтобы заниматься. Он покупал мне всякое: вегетарианские сосиски с карри, которые выглядели и на вкус были как конечный продукт аутопсии; берет малинового цвета, потому что слышал, как я напеваю песню «Prince».
А в другие дни, когда у нас не было свиданий, я была так несчастлива, что хотела уснуть и проспать до тех пор, пока мы не встретимся снова. Но спать я почти не могла, а когда проваливалась в сон, меня тут же будили приглушенные крики за стенкой. Когда Милош ночевал у меня, я их не слышала, но, проснувшись от них в третий раз подряд, написала Касс. Это была жалоба, замаскированная под тревогу за ее соседа. Она ответила, что ничего подобного не слышала. Я спросила Лейлу, но та тоже ничего не слышала, но призналась, что спит довольно крепко. Однажды ночью я попыталась записать их на диктофон в качестве доказательства перед Касс, но качество звука было слишком плохим, и все, что записалось, – это шум моего собственного дыхания.
Такими были плохие дни. Оглядываясь назад, не могу даже сказать, что было хуже – бессонница или жара. Температура в июле и августе колебалась между тридцатью двумя и тридцатью восемью градусами по Цельсию, дождя не было целый месяц. В Темпельхофер-Фельд не было теневых мест, и я настолько обезвоживалась во время пробежек, что в глазах скапливались хлопья соли. На бедрах появилась сыпь от жары. Я смотрела прогноз погоды по сто раз на дню, озабоченная любыми колебаниями температуры, как фермер, наблюдающий гибель своего урожая в засуху. От жары мне было так плохо, что, если температура обещала быть выше тридцати пяти градусов, я отменяла планы с Милошем. Сидела на кровати и грызла лед, сгорбившись над компьютером и пытаясь отвлечься от своего тяжелого настроения, пока оно не проходило.
Все стало еще хуже в конце августа, когда Милош снова уехал, в этот раз к родителям во Фрайбург, откуда сразу же отправился на музыкальный фестиваль в Гамбурге. Ночь перед отъездом он провел у меня. Я расставила по квартире свечи, налила ему вина и наполнила ванну. Пока он принимал ее, я приготовила жемчужный рис по рецепту бабушки, с кардамоном, барбарисом, фисташками и миндалем. Все продукты я купила в шпэти. Это был единственный раз за всю жизнь в Берлине, когда я приготовила нормальное блюдо. Вроде моей лебединой песни. Мы сидели на кровати Касс, скрестив ноги. После ванны Милош весь зарумянился и раскраснелся.
– Дафна, этот рис… лучший рис, который я пробовал!
– Да, неплохо вышло, – согласилась я, гоняя свою порцию по тарелке, – но у бабушки получалось лучше.
– Она еще жива?
– Нет, умерла в прошлом году. Хочешь доесть мою порцию?
– Согласен на половину, если доешь остальное. Тебе надо больше готовить, Дафна. Я хочу попробовать это еще раз.
Мы пошли в постель. Наши ночи вместе всегда были компромиссом между желанием отдохнуть и жаждой близости. Я просыпалась с затекшей рукой или с болью в шее; гарантия хорошего сна в идеальных, но неудобных объятиях. Той ночью я просыпалась время от времени и смотрела на то, как он спит. Он, кажется, чувствовал мой взгляд, открывал глаза и сонно мне улыбался. Утром он ушел рано.
