Через пару дней после ухода Милоша мои занятия по немецкому языку подошли к концу. Согласно Общеевропейским компетенциям владения иностранным языком, я достигла уровня, на котором могу «понимать широкий спектр сложных текстов и с легкостью распознавать подтекст». Я могла «спонтанно выражать мысли, свободно общаться и выражать свои потребности». Я никогда не умела «выражать потребности» ни на одном языке, но ощущала, что мой немецкий становится более нативным. Я каким-то образом выучила достаточно лексики, чтобы боги немецкой грамматики открыли мне путь к сердцу тевтонских языков. Немецкий рос во мне сам по себе, и слова, которые я не пыталась выучить, сами собой выходили из моего рта. Это было безумно приятно.
Большинство моих одноклассников – венесуэльцы, Катя и Габриэль – остались на курс уровня С1, где они, видимо, должны были научиться писать великие немецкие романы и читать в оригинале «Волшебную гору». А мне наскучила ежедневная учебная рутина, к тому же я потеряла надежду, что моя «дружба» с одноклассниками перерастет во что-то серьезное.
Я попыталась пригласить венесуэльцев на прогулку. Шла однажды вдоль канала Ландвер и увидела их в окне за обедом. Я остановилась и помахала им. Они обменялись многозначительными взглядами, Луис встал и открыл мне окно. Спросил, что случилось, а когда я попыталась объяснить, что просто проходила мимо и хотела поздороваться, он разозлился. Они не пригласили меня к себе, и мне стало неловко, я почувствовала отчаянную нужду в общении, как Рихард Граузам. Катя говорила лишь о Чоризо, к тому же нам было неловко после того, как Кэт накричала на нее за то, что та назвала меня проклятой. Габриэль был слишком влюблен в Нину, чтобы проводить время со мной. Я писала ему время от времени, спрашивала, не хочет ли он в кино или покататься на велосипедах, но он редко отвечал. Кэт бросила занятия, и я не видела ее с той самой ночи нашего провального возмездия. Я звонила ей однажды, но она не взяла трубку и послала в ответ торопливое сообщение: «Не могу говорить. Я не одна. Позвоню позже». Уже прошло больше недели, а она так и не позвонила.
Еще я стала реже бегать с Олли и Эваном, хотя они постоянно пытались выманить меня из дома на красивое озеро, одно из многих, которые окружают город. Однажды днем я наконец согласилась пробежать с ними пару кругов по парку Хазенхайде, но, добравшись туда, увидела, что они сидят на покрывале для пикника с пакетами еды из «Алди».
– Ура, наконец-то встретились, Дафна! Мы решили устроить тебе сюрприз-пикник. Нам не помешает отдых от пробежек, как думаешь?
– О, как это мило, ребята! Спасибо, сколько я вам за все это должна?
– Нисколько, нисколько. Попробуй-ка чипсы с солью и уксусом!
Я вынесла этот пикник и через пару часов смоталась домой. Я срезала путь через Темпельхофер-Фельд и устроила короткую пробежку с болезненным, свинцово-тяжелым ощущением в животе. После того дня они больше не общались со мной, хотя однажды я видела, как они бегают, болтая, как мы когда-то все вместе. Я все думала, почему они решили исключить меня. Возможно, я бегала слишком быстро.
Я была действительно одинока и жила в том же духе, что и в начале своей жизни в Берлине, будучи совершенно не способной делать что-то совсем неправильное – принимать наркотики, тусить, мстить обидчикам – и что-то очень правильное – хорошо питаться, не лгать, найти работу. И положение ухудшалось: я больше не надеялась, что переезд в новый город сможет преобразить меня, и не испытывала удовольствие от полуночного жора. И все еще слишком боялась ЛСД Касс, чтобы открывать ее шкафчики.
Я так отчаялась, что решила найти работу. Распечатала двадцать экземпляров ужасно тщеславного резюме и прошлась по местным кофейням. Больший фокус был на дорогущих хипстерских кофейнях, где никто из персонала не знал немецкого, так что мои языковые навыки были даже преимуществом. Я начала с итальянского кафе у Везерштрассе и прошлась по улицам между Зонненаллее и Темпельхофер-Фельд. В «#Хештег» сказали, что им не нужны сотрудники. «Ростерия Кармы» закрылась на ремонт. В «Бонанзе» искали человека с опытом работы не меньше пяти лет. Женщина в «ЭСПЕРА» обещала позвонить в случае, если появятся вакансии. Бариста из «ЗоКаф» сказал, что начальство никогда не платит вовремя, да и платит только наличкой. Мужчина за стойкой в «Двух лунах» выглядел таким снобом, что страшно было с ним заговорить. Он был из Австралии (три хипстерских балла), у него был септум (два балла) и белые этичные ботинки марки «Вежа» (четыре балла). Я не думала, что у меня получится возродить в себе снобскую сущность бариста из времен, когда я работала в «Рыцарях в смокингах». Австралиец выглядел как человек, кто на просьбу добавить сахар отреагирует с высокомерной усмешкой. Но блин. Это единственная работа, на которую я сгожусь в Берлине.
