– Хорошо, я буду осторожен, но беспомощно на кол не упаду, будьте уверены, – сказал я. – Да, а как добраться до Центрального кладбища?
– Оно в британском секторе, и вам следует ехать от Шварценбергплац, да, только на вашем плане города она названа Сталинплац. Вы не обознаетесь: там огромная статуя советского солдата-освободителя, которого мы, венцы, называем неизвестным мародером.
Я рассмеялся:
– С удовольствием посмотрю, господин доктор. Мы потерпели поражение в войне, но Небеса помогут нам с новым освобождением.
«Город остальных жителей Вены» – так называла кладбище Тродл Браунштайнер. И ее слова не были преувеличением. Центральное кладбище превосходило по масштабам несколько известных мне городов, и к тому же выглядело гораздо богаче. Среднего достатка австриец не мог обойтись без надгробного камня так же, как, к примеру, без посещения любимого кафе. Здесь я впервые понял, сколь процветает похоронный бизнес. Казалось, что в городе нет настолько бедных людей, которые не могли бы позволить себе приличный кусок мрамора. Чего тут только не было: клавиатура рояля, вдохновленная муза, вступительные такты знаменитого вальса – для венских мастеров, похоже, не существовало понятия «безвкусица». Они готовы были воплотить в камне любую претенциозную басню или преувеличенную аллегорию по желанию заказчика. Огромный некрополь отражал даже религиозные и политические разногласия живых, будучи поделен на еврейские, протестантские и католические части, не говоря уже об участках, принадлежащих четырем державам-победительницам.
В часовне такой величины, что своими размерами она могла претендовать на звание первого чуда света, где и проходило отпевание Линдена, службы отправлялись одна за другой, и я обнаружил, что разминулся с похоронной процессией капитана всего на несколько минут.
Я без труда заметил маленький кортеж, медленно продвигавшийся по заснеженному парку к французскому сектору, где католик Линден должен был обрести последнее пристанище. Но для идущего пешком человека догнать его оказалось нелегко, к тому времени, когда я подошел, дорогой гроб уже медленно опускали в темно-коричневую могилу, подобно тому как резиновую лодку спускают в грязную воду гавани.
Родные Линдена, сцепив руки наподобие полицейских при разгоне демонстрации, стоически переносили свое горе, точно намеревались удостоиться за это медали.
Парадно одетый отряд почетного караула поднял свои винтовки и прицелился в падающий снег. Когда они дали залп, мной овладело неприятное ощущение. Я будто снова оказался в Минске. Вот еду в штаб-квартиру и вдруг останавливаюсь, привлеченный звуком выстрелов; взобравшись на насыпь, вижу шестерых мужчин и женщин, стоящих на коленях у края общей могилы, доверху заполненной многочисленными телами. Некоторые были еще живы. Позади обреченных людей – отряд СС под командованием молодого полицейского офицера. Звали его Эмиль Беккер.
– Вы его друг? – прервал мои воспоминания мужчина, американец, остановившийся позади меня.
– Нет, – ответил я, – подошел на звук оружейной стрельбы, как-то, знаете ли, непривычно в таком месте.
Я понятия не имел, присутствовал ли этот американец на похоронах или он шел за мной от часовни, но на человека, караулившего меня около офиса Либля, он был не похож. Я указал на свежую могилу:
– Скажите, а кого похоронили?
– Парня по имени Линден.
Немецкий не был родным языком для моего собеседника, поэтому, может, я и ошибался, но мне показалось, что в голосе американца отсутствовал даже намек на какие-либо эмоции.
Не обнаружив среди присутствующих на похоронах никого, хотя бы отдаленно напоминавшего Кенига – в общем-то, я и не ожидал его здесь увидеть, – я тихо пошел прочь, к своему удивлению обнаружив, что американец идет рядом со мной.
– Все-таки для живых гораздо легче думать о кремации, – сказал он. – Чего стоят, согласитесь, ужасные предположения о том, как подвергнется гниению любимое существо. Они не дают покоя с настойчивостью солитера. Смерть сама по себе достаточно гнусное явление, чтобы еще позволять червякам кормиться за ее счет. Я-то, уж поверьте, знаю: похоронил обоих родителей и сестру. Но эти люди – католики. Они не хотят упустить свой шанс на воскрешение. Как будто Господь намерен беспокоиться по поводу, – взмахом руки он обвел кладбище, – всего этого. А вы католик?
– Иногда, – сказал я. – Когда тороплюсь на поезд или стараюсь протрезветь.
– Линден, бывало, молился Святому Антонию, – заметил американец. – Полагаю, он – покровитель заблудших душ.
«Интересно, он что, пытается говорить загадками», – подумал я и ответил:
– Я ему никогда не молюсь.
Вслед за мной он вышел на дорогу, которая вела к часовне. Это была длинная аллея, обсаженная безжалостно подрезанными деревьями, и комочки снега в развилках похожих на канделябры ветвей напоминали огарки оплывших поминальных свечей.
Указывая на одну из припаркованных машин, «мерседес», он спросил:
– Вас не подвезти в город? У меня здесь машина.
