Дитриху не хотелось бы называть фамилию, однако другого выхода нет, и он называет. Впрочем, мог бы и умолчать. Хаит уже догадался, о ком идет речь. Обо всем догадался. Теперь ему надо было только уточнить степень опасности.
– А на каком участке фронта он находится или должен находиться?
И это не хотелось Дитриху разглашать. Но на полдороге не остановишься.
– Белоруссия… Роменский батальон…
Неожиданно точно Хаит отвечает:
– Нет!
– Что – нет?
– В Роменский батальон офицеров вообще не посылали за эти месяцы, только солдат, случайно оказавшихся в Берлине…
– А в другие батальоны?
– Посылали, но с такими приметами унтерштурмфюрера не было…
Ахнула фугаска. Где-то недалеко от Ноенбургерштрассе. Задрожали стекла, колыхнулся пол. Но Хаит стоял по-прежнему у аппарата. Он ждал новых вопросов Дитриха. Еще чего-то ждал. Того, что крылось за словами, за любопытством штурмбаннфюрера. А любопытство должно было существовать, если воскрес унтерштурмфюрер.
Воскрес!
Он помнил хорошо:
Машина все еще стояла на полянке, под кронами буков. Двое вернулись, и один, шедший впереди, постучал ногтем в смотровое стекло.
– Это мы, эффенди.
Дверца отворилась, высунулась голова в высокой фуражке.
– Все в порядке?
– А разве когда-нибудь было иначе!
– Я слышал крик в чаще – не то человека, не то птицы.
– Птицы, эффенди… Здесь же лес.
– Конечно, конечно… Влезайте, дождь ужасный.
– Что вы, эффенди, чудесный дождь. Он умывает мир.
– Главное, дорогу, – уточнил второй из подошедших и подтолкнул товарища в машину.
Грохотали бомбы. Небо, придавленное гулом моторов к самым крышам домов, вдруг раскалывалось и вместе с этими же крышами, с камнем, пылью, огнем взметалось ввысь, ухая и звеня. Но его тут же снова придавливал гул, будто втискивал в город. И оно билось среди стен в страхе, тщетно пытаясь вырваться.
Дитрих молчал. А может, и не молчал, но в вое моторов и грохоте бомб его не было слышно.
– Боже, как я люблю эти сосны!
Найгоф остановилась у залитых золотым светом, хлынувшем вдруг из-за облаков, стройных стволов и долго, зачарованно смотрела на них.
Полковник тоже остановился. Он не умел быть грубым даже во время инсценировки, которую иногда преподносили ему арестованные. Не умел прерывать песнь, а это была песнь, пусть неискренняя, но песнь, и притом талантливо исполняемая. Она была красивой, эта песнь.
Пока баронесса переживала радость или изображала переживание, полковник и его трое спутников разглядывали арестованную. За неделю, что прошла с момента задержания фрау Найгоф, ничего не изменилось в ее облике, не говоря уже о наряде. На ней была все та же бежевая куртка, удивительно яркая, не способная, кажется, тускнеть ни в каких условиях, была та же узкая юбка, чуть обнажающая колени, те же туфли на толстой, но легкой подошве. Волосы, как и в первый раз, лежали причудливыми прядями на щеках и иногда застилали глаза, специально, видимо, для того, чтобы Рут Найгоф могла кокетливым, небрежным жестом отбросить их. Арест и допросы ни на йоту не убавили уверенности баронессы. Она все так же, прищурившись, насмешливо и высокомерно смотрела на окружающих, говорила не торопясь, рисуя каждое слово. Она оставалась все еще беззаботной туристкой, равнодушно переносящей тяготы путешествия.
Полковника эта неизменчивость облика Найгоф нисколько не удивляла и не озадачивала, а вот спутники его ощущали некоторую неловкость при виде непокоренной баронессы. Первого, самого старшего из них, вид красивой и слишком самоуверенной подследственной просто удручал. Ему так и хотелось оборвать ее восторги, поставить наглую агентку, а что она агентка, он не сомневался, на место. Второй – бесцветная личность, по определению Найгоф, – относился к стабильности облика баронессы терпимо, во всяком случае, внешне ничем не выдавал своего возможного раздражения и недовольства, хотя, видимо, готов был проявить и то и другое в подходящий момент. Третий – юноша с руками художника или музыканта – открыто страдал от необходимости созерцать унижение красивой и гордой женщины. Он считал даже виновным себя в том, что лишил ее свободы, человеческого права радоваться и наслаждаться всем существующим вокруг. Он был романтиком, этот молодой контрразведчик, и красота его волновала. Последнее, пожалуй, объясняло все остальное.
И Найгоф знала это. Она все знала – и то, что трое мужчин, сопровождающих ее, сейчас хмурятся, прячут в себя зло и ненависть, а четвертый слушает ее с просветленным лицом и где-то в душе восхищается ею. Для него, для четвертого, она сказала:
– Бескорыстные, молчаливые, гордые сосны… Холодные и прекрасные!
Сказала и оглянулась.
– Простите мою слабость, господин полковник! Я действительно люблю этот лес…
Он склонил голову, принимая ее слова и соглашаясь с ней – лес в бегущем хороводе света и тени был в самом деле прекрасен.
– Впрочем, зачем чувства, – вздохнула Найгоф. – Нам предстоит работа, и довольно грязная. Я тоже буду искать, буду рыть землю, господин полковник.
