– Да, да… Пожалуйста, – все еще удивляясь и тараща глаза на лейтенанта, ответил Биллик. – Хотя не советую, у меня холодно.
Исламбек все же сбросил шинель, и когда он это сделал, от капитана не ускользнуло натужное движение левой руки – так бывает обычно при ранении в плечо. Не ускользнула и тень боли, мелькнувшая на лице. Биллик ничего не знал и подумал только о естественной для такого времени детали – лейтенант мог находиться на фронте и там его окрестили русские. Это уже неплохо: понюхавшие пороха всегда покладистее и мудрее.
– Так вы удивлены моим появлением? – спросил Исламбек, устраивая шинель на огромный кривой гвоздь, вбитый прямо в оголенное бревно.
– Не столько вашему появлению, сколько вашей роли, – произнес капитан и показал гостю на табурет у противоположного края стола. Все – и стол, и табурет, и скамья под окном, – было голым, без краски, без покрывал. Стол скрипел под локтями Биллика, табурет ходил ходуном, и Саид, опустившись на него, почувствовал, как ножки подкашиваются, а сам он клонится к стене.
Балансируя на табурете, Исламбек полез в карман кителя.
– Мне доставит удовольствие познакомить капитана с документом, подписанным лично оберфюрером…
– Нет, нет! – отмахнулся лениво Биллик. – На кой дьявол мне это нужно, я вполне сыт всевозможными бумагами и приказами. Просто мне помнится другой адъютант… Джумабаев, кажется…
– О, это далекие воспоминания, – улыбнулся Исламбек. – События развиваются слишком стремительно, господин гауптманн. Настолько стремительно, что и мы с вами скоро будем лишь воспоминанием.
Биллик понял это как намек на возможный приказ о его отстранении от командования батальоном и нахмурился. Он считал себя хорошим строевым офицером, во всяком случае, способным руководить людьми и требовать от них мужества в деле. Не его вина, что легионеры сдаются. Брат против брата вообще не должен воевать, и никакими идеями его не заставишь идти в атаку на своих. Поэтому, когда Биллика убеждали в торжестве силы принципа и хвалили отданных под его начало солдат как отборный человеческий материал, он молчал. Даже кивком головы не выражал согласия. Знал – это слова. Фикция. Тогда же предложил перебазировать легион на Запад, в чужую, пугающую и ожесточающую солдата обстановку. В условия, где не звучит знакомая, понятная, родная речь. Биллика не послушали. Оставили легион в России, оставили как резерв, как заслон, и этот заслон при первом же соприкосновении с советскими частями падал. Не от удара. От тепла родины, от близости братьев. Биллик был солдатом и понимал это. Знал, что судом и казнями ничего не сделаешь. Ничего абсолютно.
Так на что намекает адъютант Ольшера? На какие события, превращающие командира батальона СС в воспоминание? Грустное, видимо, воспоминание.
– Как скоро? – спросил с иронией капитан и стал сливать коньяк в порожний, мутный от недавних прикосновений стакан. – Прежде глоток огонька… Холод собачий здесь…
Саид принял стакан, но не поднес ко рту, а лишь обхватил пальцами, ощущая липкую немытость стекла и холод.
– Я не провидец, – посмотрел он на Биллика. – Но, должно быть, не скоро, во всяком случае, не очень скоро… Тридцать человек в наше время не такая большая потеря…
Биллик усмехнулся. И Саид теперь увидел, что он не молод, далеко не молод, и потрепан изрядно жизнью: морщины обозначились под глазами, на подбородке и даже на щеках. Капитан был небрит. Это само по себе уже говорило о многом: немцы, служившие в легионе, должны были не только по обычному воинскому уставу подавать пример собранности и аккуратности, но и как офицеры СС пропагандировать среди чужеземцев достоинства этой высшей касты. Еще недавно Биллик казался именно таким идеальным офицером, даже молодым казался…
– Если б только тридцать, – кривя губы, произнес он, – хотя и тридцати достаточно. Ведь большинство из них младшие командиры…
Скучно, без тени удовольствия лакнул он коньяк, лакнул как воду. Поморщился, и снова Саид увидел старость и немощь капитана.
– Батальон боеспособен, – не столько желая поднять дух командира, сколько уточнить для себя его мнение о легионерах, утвердил Саид.
– В каком смысле? – поинтересовался Биллик.
– В прямом.
– То есть знает строй, маневр, владеет оружием, – перечислил Биллик. – Я поработал с ними, черт возьми, попотел. Хотел доказать майору Мадеру, на что способен старый солдат Биллик. Но я никогда не обольщался результатами и тем более не строил иллюзий. В лучшем случае они могут вести незрячий бой с партизанами и очищать деревни от диверсантов. Оказалось, что и на это батальон не годен.
Капитан отдернул от окна занавеску, сделанную невесть из чего, и глянул на улицу. Этим взглядом позвал за собой и Исламбека.
– Лес… Вот куда смотрят они все, вот о чем мечтают.
Биллик смял занавеску грубой, обожженной морозом и ветром рукой, сорвал ее с тонкой жалкой тесемки, на которой она держалась, и почти прильнул лицом к стеклу.
